Девица из квартала К

Она словно одна-одинешенька попала под грозный ливень; все, кого знала, попрятались по домам или вовсе не заметили перемены погоды в ту ночь.  Замерзла и устроилась под крышей какого-то подъезда, свернулась клубочком, отказавшись возвращаться к тому месту, что стало родным домом: свежие воспоминания о племяннице и старике трепали душу, играли на каких-то струнах в голове, а струны-то оказались от некого расстроенного музыкального инструмента. Итогом стало полусумасбродное состояние, полудрема-полубред; Рест уехал давно, заручившись словом, что, "конечно, у меня есть где переночевать", а больше никого не было рядом. Новое, непривычное положение и тяготило, и оставляло странно равнодушной; апатия подкралась тихонечко, на цыпочках, а затем накрыла разум огромным холщовым мешком, и не было от сей апатии ни облегчения, ни спасения.  Такой застал Орел Лани, в очередной раз впрягшись в телегу оказания помощи утопающим; кажется, он был дико зол, но звонить полицейским и вычитывать им нотации не стал, а вычитал эти самые нотации самой Лани: за ее безалаберность, за причинение неудобств окружающим, притом что у окружающих полным-полно своих забот, с ее проблемами не связанных.  - Ясно, что племянница умерла! И старик этот, вечно пьяный, и кто-то там еще! И что теперь? Сюда переться зачем? Делать нечего? Да я тебя обыскался! - единственные слова, которые Лани в ходе всего необыкновенного запала запомнила точно; остальную часть огромного монолога, как ни старалась, не могла воспроизвести впоследствии.  Зато отпечатались в памяти капли по оконному стеклу. Спидометр, горевший где-то впереди. Мужские руки на руле.  Звуки резкого голоса и гневный посыл речи только усилили апатию; глаза закрывались, руки опускались. "Где-то выход, где-то решение". "Но где?" "Где-то близко?" "Или нужно искать?.." "Нет, ничего, ничего не нужно".  - Здесь жить будешь, комнату отведу, - буркнул Орел по приезду, не уловив ноток безразличия, равнодушия в спутнице. - Чтобы не лазила по подъездам. Вещи твои я тоже собрал. Они безвкусные, правда; и да сними ты эти шарфы! Тьфу! Мерзость, чтоб ты знала. Атмосфера, сложившаяся в мутно-нелепых отношениях двоих людей, особенно ярко проявила себя следующим утром, когда они молчали в течение всего завтрака и после него тоже молчали; Орел кинул лаконичное "Сиди дома, вечером приду", кинул небрежно и невнимательно, а Лани и кидать ничего не потрудилась. Великолепие дома Орла, повергшее бы ее в изумление и восторг в другое время, сейчас совершенно не зацепило, прошло "мимо". Только умываясь, она подумала, что вода здесь льется без хрипов и конвульсий, спокойно и равномерно, да и кран не проржавел. Кран не просто не проржавел - кран был из чистого золота, и Орел нигде на стеснялся об этом упоминать.  Умывалась Лани так же, как и прежде: плескала воду на лицо и долго смотрела, как стекают черные капли по щекам; после сеанса "стекания гнили" мысли в некоторой степени прояснились, отошли от совершенной апатии и в иные мгновения переходили в фазу небывалой активности и проницательности.  Как и когда именно решила она встряхнуться, запомнить не удалось (Лани отмечала, что многое из тех дней вообще помнила отрывками, обрезками). Только в один момент она вдруг стала носиться по комнате кругами, принялась прыгать, и трясти отчаянно головой, и диким зверем скакать по подоконникам и столам. Сама себя приводя в чувство, возвращаясь к самой себе, она всегда отдавала приоритет физической нагрузке, выплеску физической энергии. Вверх! - И вниииз! Вверх! - И снова внииз!  И круги, круги, круги, круги, круги... Захотелось выйти и окончательно проветриться, но без разрешения Орла Лани не решилась.  И когда Орел вернулся, пусть атмосфера и осталась прежней, он по всему виду девицы в целом - и по глазам в частности - уловил боевой дух, близкий ему самому, и остался этим уловленным духом весьма доволен. 

***

- ...Да ты хоть представляешь, какое громкое дело можно из этого сделать!... Рест представлял, представлял очень хорошо, но твердо знал: громкое дело можно сделать из чего угодно.  - Не думаю, что это того стоит, босс, - кашлянул он, старательно, но едва ли успешно сдерживая свое мнение при себе.  Личность начальника - Хора Шена - представлялась Ресту не подходящей для его должности: слишком шумный, слишком свирепый, слишком несдержанный. Рест не просто не любил начальство - он его презирал от всей души, будучи убежденным в том, что такому человеку нельзя доверять огромнейшую контору, одно из важнейших учреждений.  Размышляя подчас об устройстве полиции, он думал, что одному человеку вообще никогда нельзя доверять очень много, если не уверены в его порядочности или даже в ней уверены, но мысль о недопустимости назначения Шера в его сознании и вовсе принимала категоричный характер.  - Почему это того не стоит? Или же ты полагаешь, что серию убийств можно спустить на тормозах?  - Не спустить на тормозах, а искать преступников, но без лишней шумихи. Я уверен, что шумиха ни к чему. - Пхах, вы посмотрите, он уверен! - брызги слюны начальства долетели до Реста, и он поморщился. - Он уверен! Мы должны держать лицо, лицо полиции! Достань ту девчонку-проститутку, приодень ее, приукрась, раздай платочки и позови на кремацию. И репортеров заодно; они любят раздуть!  Рест безучастно покивал. - Если ты ослушаешься, - прорычал Хор Шен, - или выкинешь фортель, как с тем чертовым звонком, - Ресту показалось, что босс раскрыл рот точно как тигр перед тем как откусить кусок добычи, - то держись у меня! Ты понял?  Из кабинета Шера Рест почти бежал, и внутри от возмущения клокотали все органы сразу. Ему не нравилось возиться с "девчонкой", а дело, хоть и вывернулось интересно, было, по его убеждениям, не для показа по государственным каналам. Войдя в злое расположение духа, Рест видел в себе такую же плохую кандидатуру для возглавления отдела по кварталу К, какую видел в Хоре для возглавления полиции. Мысль о собственной никчемности порождала еще большее "ухудшение духа", и круг эмоций и мыслей замкнулся, начал крутиться все быстрее, быстрее и быстрее.  Отрицательные черты в Ресте сквозили во вздрагиваниях Лиха, в испуганном лице Борка, в горьком плаче секретарши; Рест убедился в своем дерьмовом характере и перешел к осмыслению полиции - стадии более мягкой для окружающих, но более тяжелой для его мировоззрения. Встряски, устраиваемые время от времени коллегами и начальством, встряски в негативном смысле этого слова, отбивали любовь к работе и желание работать, и Лукфор застал себя за тем, что смотрел в одну и ту же точку одного из листов огромного дела, вместо того чтобы его проверять.  Он думал о том, что не сдержан он сам, что не сдержан Шер, что ни у кого в этом месте, кроме бестолкового Лиха, нет ни терпения, ни гуманности и вообще ни одного необходимого для работы качества; думал о том, что полиция его испортила, коренным образом изменила, заставила мыслить иначе и относиться к другим людям, будто он сам не человек; думал о том, что нужно уволиться и начать другую жизнь, а он так зациклен на всякой ерунде, привязан ниточками к рабочему месту; думал, что звать проститутку на кремацию нежелательно, но вроде бы и нужно?.. а уж про репортеров он решил не думать и вернулся к проверке дела, найдя на первом же листе тучу орфографических ошибок и наорав на бестолкового подопечного.  Крик успокоил течение мыслей, но от них илом остался осадок, скользкий, противно тянущий нутро.  Поэтому когда Лих прибежал с телефоном, шепнул губами "Орел" и протянул трубку, Рест сказал про то что завтра тело будут кремировать и что Рокшер нужно подъехать, отчитался по результатам работы, но так и не переборол сухой тон и не смог выдавить из себя факт приглашения репортеров.  Он и пригласить их не смог, ограничился холодным:  - Лих, позвонишь в Государственное агентство по средствам массовой информации, пригласишь репортеров, - и взялся за проверку очередного дела. 

***

- По твоему делу - пусто. Вроде как они что-то там смотрели? Какие-то агентства, салоны. Я не держу такую ересь в голове. И сразу скажу: ничего толкового они не сделают.  Лани слушала, прищурив глаза, и обдумывала услышанное. В ее голове назревал смутный, еле различимый план, детали которого оставались временно неизвестными ей самой.  Орел, конечно, видел разработку и обработку этого плана, замечал мысли, которые думались очень громко, но комментировать не стал, а продолжил пересказывать:  - Завтра тело будут кремировать. Тебя пригласили.  - Разве они все извлекли? Оно не понадобится? - вскинула Лани брови.  И только на следующее утро, перед печью, она осознала, что Рив больше не будет - ни живой, ни мертвой. Совсем-совсем не будет; ничего не останется.  Она оделась во все черное и нарисовала обычные жирные черные стрелки, почти сравнявшись цветом лица с мертвой племянницей; никто ее ни приодевать, ни приукрашать не стал. Все швы на теле Рив были искусно закрашены, прикрыты, видны были только некоторые татуировки из всех ее двадцати одной плюс одного "намека"; закрытые глаза и руки вдоль тела были настолько не естественны, что что-то внутри Лани медленно-медленно опускалось, падало в пропасть.  - Открытый огонь или внутрь закатить?  Лани подумалось, что Рив любила яркие зрелища, броские наряды и вызывающие эффекты.  Огонь горел ярко и быстро. В считаные минуты осталась от тела горстка пепла.  Лани не плакала и не смеялась истерично - лишь прояснила наконец детали своего плана.  Репортеры, приглашенные и пришедшие, остались ей не замеченными, вопреки тому что прямо у нее под носом записывали материал и настойчиво пытались взять у нее интервью. В вечернем репортаже показали пару фотографий "страдалицы Лани Рокшер" с черными стрелками и в черной одежде, указали на то, что от шока она не понимала, о чем ее спрашивают, прилепили пару фотографий кремации и еще пару - Хора Шена, а завершили ссылкой на имя Реста Лукфора.  Лих вовсе выпал из внимания журналистов.  Добравшись до дома Орла, Лани заявила с порога:  - Я хочу сама попробовать разобраться, в чем дело, - так, как если бы ожидала помощи.  Орел кивнул, молчаливо подписываясь на сию помощь, а вслух сказал:  - Выделю средства. И мыслей подброшу, если смогу. Можешь обращаться, чтоб ты знала.