Поймать ее запах

      Война закончилась. Темный Лорд был мертв, и, несмотря на то, что каждый потерял кого-то в этой ужасной войне, все возвращалось, медленно, едва уловимо, но на свои места. Я всегда поражался способности людей забывать плохие вещи, особенно такие, при воспоминаниях о которых, даже у меня холодело где-то внутри, хотя я был привыкший к подобному еще и до войны. Но люди забывали, я видел это по их глазам, блуждая по опустевшим после войны деревням, в которых пожиратели выкосили почти всех жителей. И это было тяжело, потому что, несмотря на потери, они смогли справиться с этой утратой, в отличие от меня. Меня все это медленно, но верно убивало. Я снова вернулся жить в свой старый деревянный дом в лесу, где прожил столько, сколько себя помнил. Я также продолжил заниматься тем, чем и занимался до войны, хотя и перестал брать большинство из заказов, принципиально по причине того, что что-то во мне все же поменялось, несмотря на то, что по большей части, я за собой этого совершенно не замечал. Я остался прежним и, пожалуй, исправить меня смогла бы лишь могила, если я вообще успел бы заслужить ее или же нашелся хоть кто-то, кто смог бы похоронить меня, зарыв в сырую землю. Гермиону я больше не видел. Да и в этом не было необходимости. Ее пленительный и сладкий запах навсегда исчез из моей жизни, оставив во рту легкий привкус какой-то горечи. Я даже перестал чувствовать хоть какие-то отголоски ее аромата, заходя в свою прохудившуюся и почти прогнившую палатку, где она когда-то жила, или же посещая таверну Джона. Все исчезло. И, если бы была возможность также с легкостью избавиться еще и от воспоминаний, то я бы точно это непременно сделал. Скорее всего. Иногда мне казалось, что я и вовсе забыл ее: как она выглядит, ее голос, улыбку, но, когда я только начинал ощущать себя хоть немного свободным от этих, терзающих душу, воспоминаний, она возвращалась ко мне болезненными и горькими снами. В них Гермиона была далека и недосягаема, словно какой-то призрачный образ, стоящий от меня так далеко, что я почти не мог видеть ее лица, и, когда подходил к ней, протягивая дрожащую руку, она исчезала, а я просыпался. И, хотя частично это были приятные сны, потому что в них была она, они также были и ужасные, так как я понимал, что должен двигаться дальше, но, несмотря на логичность своих размышлений, по-прежнему оставался стоять на месте, не желая делать хоть что-то, что хотя бы как-то спасет положение вещей и меня самого. Я не пытался искать Гермиону после войны, а просто сбежал как только удостоверился, что она жива. Мне достаточно было лишь увидеть ее, стоящую посреди разрушенного замка: в ссадинах, крови, слезах, но - живую. И это было главное. Тогда, я переборол в себе безумное желание подойти к ней, обнять, сказать что-то, что успокоит поток слез, скользящих по ее лицу. И, когда она подняла голову, скорее всего замечая меня, я аппарировал, настолько быстро, насколько позволила ловкость, чтобы не успеть подумать ни о чем из того, что заставило бы меня остаться. Я знал, что был не нужен ей на самом деле. Все, что случилось между нами было лишь следствием войны и того ощущения одиночества, которое, скорее всего, поглощало и ее, когда она не могла сделать абсолютно ничего, и, когда ощущала, что не нужна даже собственным друзьям, хотя, разумеется, все было не так. Наш союз, скоротечный и грустный, развалился будто карточный домик, рассыпавшись и потеряв при этом большую часть нужных карт. И я не спешил собирать его обратно. Я слишком сильно не желал ей себя. Думаю, наша встреча была самой ужасной из того, что с ней случилось. Три года без нее были мучительными, но не такими тяжелыми, как я ожидал. Запах исчез, но память все еще хранила ее образ, пусть тускло и нечетко и всего лишь во снах, большую часть из которых на утро я, скорее всего, забывал, но я наслаждался ими в какой-то своей больной мазохистской манере. Сегодня утром я проснулся очень рано и с четким ощущением того, что нынешний день принесет мне что-то очень важное и полезное. И, хотя я не подметил ничего из того, что бы мне объяснило, чем именно это утро отличалось от других, я все же решил последовать за своей интуицией. Улыбнувшись ярким лучам утреннего солнца, пробивающимся сквозь дырявую занавеску, я решил, сам не понимая почему и зачем, что с этого дня изменю свою жизнь, ну, а если и не смогу, то хотя бы приложу к этому все свои силы. За последние несколько лет в моей жизни ничего не происходило. Все было настолько мрачно по-старому, что даже иногда воспоминания о войне вдруг переставали казаться мне такими плохими. В них появлялось что-то такое живое и завораживающее. А главное, в них появлялась Она. Моя нынешняя жизнь была скучна и монотонна, если вообще можно было такими словами описать мою рискованную деятельность. Но такая жизнь больше не приносила мне абсолютно никакого удовольствия, я ощущал почти смертельную скуку, вдобавок к своему вечному чувству одиночества. Конечно я пытался как-то раскачать свою статичную жизнь, но все попытки оканчивались лишь тотальным провалом и проклятиями того, что я вообще родился на этом свете. Я тратил деньги на выпивку, еду, женщин и, несмотря на то, что раньше это и правда приносило мне хоть какое-то удовольствие, то сейчас скорее вгоняло в большее уныние. И, несомненно, опять, причина была в том, что я осмелился попробовать что-то на самом деле божественно прекрасное, что я не заслужил ни в коей мере. В общем, я не делал абсолютно ничего полезного ни для мира, ни даже для самого себя. Но сегодняшним утром, нежась в лучах утреннего солнца, я вдруг неожиданно вспомнил свой сон и понял, чем было вызвано то странное ощущение. Во сне была Гермиона. И, в отличие от большинства других снов, она была не еле заметным призраком прошлого, а находилась рядом со мной, так близко, что я мог ощущать свои прикосновения к ее коже. Мне снился наш уже забытый мною разговор в таверне, когда она спрашивала о мечтах и целях. Тот самый день, когда я впервые смог прикоснуться к ней так, как желал и так, как не смел позволить до того момента. Картинки сна, путаясь с утренними красками, заставили меня глубоко вздохнуть и улыбнуться. И тогда я наконец понял, - так продолжаться больше не может. Собрав свои вещи, которых было так мало, что даже не пришлось расширять портфель, я аппарировал к Министерству Магии, стараясь всеми силами прогнать из головы те мысли, которые так и норовили меня остановить. Конечно, мой поступок был смелый, но весьма глупый. Я был уверен в том, что меня разыскивают за причастность к деятельности Темного Лорда и, вот так вот показываться на людях было верх безрассудства. Но, как только мои ноги коснулись гладких плит Лондонской улицы, на душе почему-то стало так спокойно, что я даже рассмеялся. Наверное, стоило просто сразу сдаться после войны, а не морочить себе голову. Я и правда не умел останавливаться вовремя. Возможно, мне бы повезло и меня бы посадили на пожизненно. Думаю, это был бы выход, по крайней мере, лучший, чем сидеть в своем затхлом доме и думать о том, что мне теперь делать. Там бы я точно чувствовал себя намного лучше. Во всяком случае, не пришлось бы уповать на надежды, которые ложно и подло скрашивали мои ужасные три года на свободе. Я шагнул в телефонную будку и кашлянул, пытаясь вообще вспомнить как этим пользоваться. Я не был тут уже... целую вечность? - Назовите ваше имя, - произнес приятный женский голос. "Назвать свое или чужое?" Да, по сути, какая вообще была разница, если я сам уже добровольно пожаловал на порог своего эшафота? Уже было поздно поворачивать назад, уж точно не тогда, когда я впервые точно и твердо решил идти до конца. - Струпьяр, - ответил я, замечая как невольно затряслись мои руки, сжимающие трубку. "Какие же все-таки эти министерские крысы дотошные". - Ваша цель посещения? - Аврорат, - усмехнулся я, и лифт пополз вниз, оставляя Лондонский переулок где-то у меня над головой. Выйдя из лифта, я ожидал встретить авроров или хотя бы охрану, которая тут же отвела бы меня за решетку, но наткнулся лишь на пожилую женщину, которая ждала лифта и даже одарила меня приветливой улыбкой, заинтересованно оглядев одежду. По атриуму я шел оглядываясь и ожидая нападения в любую секунду, но, когда зашел в служебный лифт, набитый сотрудниками, то ясно осознал, что меня никто не узнает. Ну, или во всяком случае никто не придает моему присутствию никакого значения. Да что уж, ни один из этих чопорных работяг даже не взглянул на мою явно неподобающую одежду, что уж тут говорить о другом. Хотя, это было странно, так как я помнил, что после войны моими снимками пестрил чуть ли не весь Лондон. Наверное, этому бы стоило обрадоваться, но я ощутил еще большую горечь от того, что даже всем остальным нет до меня никакого дела. Словно я был пустым местом, чем-то совершенно не значащим ничего и ни в какой мере. Дойдя до двери аврората, я остановился и выдохнул. А потом, даже неожиданно для самого себя, рассмеялся, по всей видимости от нервов. Молодая колдунья, сидящая в кресле рядом с дверью даже вопросительно вскинула брови. Абсурдность моего прихода мне почему-то тогда показалось беспредельно сильной. Наверное, я и правда был не в себе. Ворвавшись в кабинет без стука, я заметил, что там находился только один человек, а не целая толпа авроров, как я ожидал. Да и запоздало до меня дошло, что все же было бы правильнее постучать, а потом уже войти, но мое состояние и так удивляло тем, что я вообще смог хотя бы зайти в этот чертов кабинет. Первое, что я увидел было озадаченное лицо мужчины в очках. Но через секунду оно неожиданно сменилось странной улыбкой. Скорее всего он узнал меня, но причину его эмоций я сколько ни пытался, понять не смог. - Добрый день, - поприветствовал он меня, отодвигая груду бумаг, чтобы лучше видеть меня через стену всего этого хаоса на столе. Я кивнул и вальяжно уселся на стул около его стола, пытаясь сделать вид, что абсолютно не сконфужен ни ситуацией, ни странным поведением главы аврората. Хотя, признаться, хотелось сбежать. - Что вас привело сюда, Струпьяр? - спросил меня мужчина после недолгого молчания, и я даже поперхнулся воздухом, непонимающе уставившись на него. И, неожиданно, я понял, точнее, узнал, что передо мной сидит тот самый парень, которого мы поймали в тот день, когда я повстречал Гермиону. Мой голос задрожал, и я нервно начал теребить жилет. Первый раз за все эти три года я находился так близко к Ней. Я мог даже спросить как она, замужем ли, счастлива или наоборот - скучает, опечалена. Но вместо всего того шквала вопросов, которые тут же завертелись в моей голове, я смог лишь усмехнуться своей никчемности и глупой радости в общем-то на пустом месте. - Гарри Поттер? - немного охрипшим голосом спросил я, облокотившись на стол, хотя спрашивать это смысла уже не было. Я слишком хорошо запомнил его лицо с последних наших встреч и было странно, что я узнал его не сразу. Я помнил его в тот день, когда егеря поймали Гермиону, - на его лице я увидел все те же эмоции, что были тогда у меня самого. И в последний день нашей встречи, - его грустную улыбку и объятия с той, которую я сам хотел прижать к себе так сильно, что сдерживался почти на пределе своих возможностей. Тот кивнул и начал что-то искать к ящике стола, заметно нервничая. - Так что вас привело? "Интересно, почему он так странно интересуется? Почему он назвал меня по имени? Откуда он...? Неужели он знает? Знает о нас с Ней... - Я решил стать аврором, - осторожно сказал я, повинуясь остаткам почти утихшего порыва прийти сюда. Но, увидев удивленное лицо Гарри Поттера, замахал руками, неловко улыбаясь. - Естественно, я понимаю, что нахожусь в розыске и меня могут посадить в Азкабан, но есть ли шанс? Я бы хотел работать на Министерство, чтобы хоть как-то отработать все то, что натворил во время войны. Знаю, что такого не было еще в вашей практике, но все же... Гарри Поттер пару минут молча смотрел мне в глаза, а потом, выдернув из стопки книг какой-то лист, также молча передал его мне. - Что это? - я уставился на белый лист, лишь слегка исписанный черными чернилами, совершенно не понимая что происходит. Признаться, ситуация и правда была на редкость безумной. Но Поттер снова указал рукой на лист, и я начал жадно вчитываться, ощущая на себе его удивленный и даже немного смеющийся взгляд. Это оказалась анкета. И, как бы это не звучало абсурдно, - в ряды авроров. "А парень решил, видимо, подшутить надо мной! И правда, наверное, выгляжу я жалко." Я засмеялся, протягивая лист обратно. Видимо, приходить и правда не стоило, как во всю и твердил мой запоздавший разум. - Это шутка? - Вовсе нет. Вы уже давно оправданы по всем пунктам, - пожал плечами Поттер и снова указал на лист, протягивая мне ручку, - нужно только заполнить. Как такое могло вообще произойти? Неужели все эти три года я просто так скрывался в лесах, прятался от волшебников, которых встречал по пути? "Мерлин, я просто глупец". Интересно, сколько бы я еще просидел наедине с остатками того жалкого моего прошлого, лелея каждый мой гнусный и жалкий поступок? Тогда, когда я уже столько лет мог быть с Ней... Сердце, от очередного воспоминания о Гермионе, невольно сжалось. За этот день я уже так много раз вспомнил о ней, что точно знал, что к вечеру мою грусть сможет унять только пол-литровая бутылка Хеннесси, не меньше, и то, совсем на немного, пока я не начну предаваться тем жалким крохам воспоминаний, что остались в моей голове и уже давно лишились тех красок, которыми пестрили в первый год, сводя почти что с ума. - Как так вышло? - Скажите спасибо Гермионе, - улыбнулся Поттер, - она оправдала вас почти сразу после войны. Я узнал о вас двоих..., - он немного запнулся, а потом вздохнул, будто говорить ему это было и правда трудно, - ... не сразу, а именно в тот день слушания. Услышав ее имя первый раз за три чертовых года, я почти что задохнулся от так некстати подступившего к легким кислороду, и так и не сумевшему дойти до них, застрявшему где-то в горле, от чего стало почти физически плохо. Я даже почувствовал приступ тошноты, задышав так часто, что это заметил даже Поттер, предложив мне тут же воды, которую я выпил, одним большим глотком осушив весь стакан. "Неужели этот ангел тоже спас меня, и мы теперь в расчете? Или, быть может, она все еще надеялась меня увидеть, впустив в свою жизнь? С кем она? Где? Любит ли кого-нибудь? Прячется ли она от былых страхов, плачет ночами? Вспоминает ли о нас также, как вспоминаю о ней я? Ее имя не звучало для меня вслух вот уже три года. И ровно тридцать шесть месяцев я не видел ее и как бы сильно не хотел, ни разу не нарушал то чудовищное расстояние, разделяющее нас. Что я ей скажу, если снова, наконец, увижу? Почему так жестока судьба, разделившая нас и вновь соединившая наши разбитые сердца неожиданно, ярко, трепетно, как тогда в лесу, когда я впервые услышал ее голос, не видя ее саму, тут же влюбившись так сильно, что ни о чем больше думать не мог? - Как она? С ней все хорошо? - осмелился спросить я, выжидающе глядя на Поттера и наплевав на то, что, возможно, при других обстоятельствах, этот вопрос был бы неловок для нас обоих. Поттер улыбнулся и отвел взгляд, явно подбирая слова или, быть может, желая оставить эту тему, ведь по сути прошло уже целых три года. Многое могло поменяться. Гермиона могла меня забыть и начать жить дальше. Естественно, я не рассчитывал на что-либо связанное с ней, да и вообще, придя сюда, я думал, что меня посадят в тюрьму, но все равно, я должен был знать, что с ней все хорошо, что она не прозябает свою жизнь как я, ну или хотя бы как-то похоже на меня. - Да, она живет на площади Гриммо, с нами, - его голос стал тише и он потупил взгляд, - она искала тебя после войны, но ты очень ловко прячешься. Перевернула пол Министерства, защитила твои права и, пожалуй, единственное, что не смогла, так это смириться, что прошло время. Она такой человек, - было видно, что Поттеру эти слова дались с трудом, и по его мимолетно скользнувшему по мне взгляду, я понял, что где-то там за стеной своего благочестия и правильности, он ненавидит меня. За то, что я оставил ее, за свой страх и опасения, за нежелание пойти на риски тогда, когда сама Гермиона всеми силами переходила эти мосты, снося все на своем пути, ради... меня. - Я принесу это позже, - сказал я, кивая на лист и вставая со стула. Я вышел из кабинета уж слишком поспешно, успев лишь махнуть на прощание рукой. Я не оправдывал себя. Я и правда был редкостным мерзавцем и трусом. И ни в коей мере не заслуживал Гермиону. Поттер не дал мне ответы на мои безмолвные сотни вопросов, поэтому я совершенно не знал, что делать. С одной стороны, я хотел бы думать, что Гермиона отошла от тех ужасов и потерь и теперь живет спокойно и мирно, но с другой, - я боялся того, что она это сделала, так как это бы значило, что у нас с ней нет шансов, пусть даже самых призрачных. И от этого становилось горько. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что стою в северной части Лондона посреди какого-то сквера, утопающего в пышных деревьях. Уйдя в себя, я даже не заметил как прошел по меньшей мере пять километров. Оглядевшись, я заметил в отдалении огни фонаря, освещающего улицу, которая медленно начинала утопать в сумерках, и неожиданно вспомнил, что именно такой же фонарь горел слева от окна комнаты в таверне, где жила Гермиона. Я часто смотрел на него, когда пытался всеми силами взять себя в руки в те самые моменты, когда желание необузданной волной подходило почти что к самому горлу. Немного поразмыслив, я, оглядевшись, и отметив, что маглов поблизости нет, аппарировал в Хогсмид. Почему-то в ту самую секунду я ощутил, что обязан попасть в то самое место, где, можно сказать, все и началось. Чтобы хотя бы немного помечтать о том, что давно прошло, чтобы всего лишь мимолетно ощутить то призрачное присутствие Гермионы, которое едва ощутимо, но все еще витало там до сих пор. - Джон, - крикнул я, приветственно подняв руку. Хозяин таверны курил на улице, пуская в сгущающийся вечерний туман колечки из дыма. - Тебя давно не было видно, Струпьяр, - он похлопал меня по плечу, дружелюбно улыбнувшись. Голос его, что не странно, стал еще более хриплый, чем был. Курение явно было ему не на пользу. - Было много дел, - отмахнулся я. - Да как же, небось снова погряз где-то на дне бутылок с бренди, - хмыкнул Джон, - я же знаю. Он и правда знал, что со мной происходило все эти года, точнее, - догадывался. После того как война закончилась я бывал у него часто, но в последний год решил, что с меня хватит выпивки и сомнительных связей. Мы практически не говорили с ним. Точнее, не разговаривали после того первого раза, когда я намекнул, что причина моих пъянствований это та самая девушка, которую он скрывал в одной из своих комнат. Он, несомненно, все понял тогда. Но разговаривать после подобных откровений я с ним больше не хотел. - Не сегодня, Джон. Я в кои-то веке чувствую себя на редкость свободным. Да и оказалось, я не в розыске. - Я думал ты знаешь, - хмыкнул он, - неужели, поэтому ты всегда так быстро уходил стоило министерским зайти ко мне. Ну ты и дурачина, Струпьяр, - засмеялся Джон, и от его смеха и всей ситуации, мне почему-то тоже стало смешно. И, впервые за все наше время общения, я искренне посмеялся вместе с ним, ощущая при этом какое-то странное и несвойственное мне спокойствие. - Сегодня важный день, хочу немного выпить и привести мысли в порядок, - сказал я, убирая с лица волосы и косясь на парочку захмелевших друзей, выходящих из таверны. - Сегодня целый шквал, приводящих мысли в порядок, - усмехнулся Джон и пропустил меня в шумное и скверно пропахшее помещение, - проходи, садись, я налью тебе, - и похлопав по плечу, двинулся к барной стойке. Как только я зашел, меня словно обдало ледяной водой. Я резко остановился и начал озираться, сам до конца не понимая, что именно меня остановило и, что конкретно и почему я так напряженно ищу глазами. Внутри помещения, среди кучи запахов: выпивки, пота и смеси женских и мужских духов, был Ее запах. Я даже готов был поклясться всем, что имею и вообще когда-либо буду иметь, что он принадлежал именно ей. Ее аромат я, без сомнения, как и все другое в ней, мог бы узнать из тысячи, пусть и похожих. Сердце остановилось, и все вокруг словно ушло на второй план, начав проигрываться будто в замедленной съемке какого-то дешевого магловского фильма. Я начал искать ее, - жадно, исступленно, почти не дыша, так, что перед глазами даже заплясали цветные пятна. Неожиданно подошел Джон и толкнул меня в плечо, выдернув тем самым из того странного состояния, в котором я, скорее всего, как последний безумец, стоял посреди зала. - Вот девушка тоже приводит в порядок мысли. Это ее уже второй бокал. Говорит надо три. Вот же шутка, - заметил он, протягивая мне рюмку и указывая на девушку, сидящую за барной стойкой в длинном вечернем черном платье. Я отмахнулся от рюмки и, словно меня ударили конфундусом, двинулся к девушке, отмечая, что мои ноги совершенно меня не слушаются. На ее плечах лежал теплый вязаный шарф, почти такой же, какой она надевала, когда ей было холодно, сидя со мной около костра. Возможно даже, что это был и он. С каждым шагом, который сокращал расстояние разделяющее нас, я ощущал как в моей груди, словно назревающий тайфун, все сильнее или сильнее разгорается так знакомый мне огонь, который появлялся всегда, стоило мне оказаться рядом с ней. Я знал, что это Гермиона. Еще до того, как вообще увидел. Я был уверен в этом, потому что только ее аромат мог быть таким сильным, таким ярким и сносящим внутри меня все. Все те мысли, что я должен держаться от нее как можно дальше, что я не достоин ее. Абсолютно все. Она словно магнит тянула меня к себе, а я шел, будто ведомый какой-то неведомой силой, заставляющей легкие сжиматься почти до невозможности вздохнуть, а сердце бешено стучать в грудной клетке, затмевая стуком все звуки вокруг, кроме моего сбившегося дыхания и ее еле слышных легких вздохов. Гермиона услышала мои шаги, или, быть может, также как и я, почувствовала мое присутствие, тут же резко повернувшись и встретившись со мной взглядом. Я уловил в ее глазах страх, который тут же резко сменился такой сильной горечью, что у меня у самого неожиданно защипало в глазах, то ли от того, что я все это время просто не моргал, боясь пропустить хоть что-то, то ли от того, что в глазах стояли слезы, на сентиментальность которых мне было, если честно, абсолютно наплевать. Наши взгляды были словно какой-то наш собственный, ведомый лишь нам мирок, сосредоточенный в месте соприкосновения наших взглядов. Гермиона улыбнулась, и я заметил, что в глазах ее тоже стоят слезы. - Здравствуй, - прошептал я, подходя к ней так близко, что даже ощутил ее дыхание на своем лице, - дрожащее, томное, такое, какое я и помнил. Будто не прошло три года. Будто мы расстались лишь вчера. - Струпьяр, - прошептала она мне и подалась вперед, глубоко вдыхая мой собственный запах. И этот жест, окончательно сломал ту шаткую жалкую соломинку, которая сдерживала все то, что бушевало во мне, стоило мне только увидеть Гермиону. Я накрыл ее губы своими в жарком, несдержанном поцелуе, сжимая ее хрупкие плечи и прижимая к себе так сильно, что даже услышал ее легкий всхлип. Но она не прекратила целовать меня, лишь углубила поцелуй, привставая на стуле и зарываясь пальцами в моих волосах. - Я снова поймал тебя, - прошептал я ей в губы, отстраняясь лишь на секунду, чтобы в следующую уже почувствовать, как Гермиона снова тянет меня на себя и целует уже сама: горячо, желанно и безумно. После этого, той ночью, поглощаемый страстью и желанием, пропитанным безмерной нежностью, так дисгармонично в безумном танце, я понял, что судьба все же не так жестока, как я думал. Она подарила мне Ее, снова. И, пусть спустя столько лет, но я смог наконец поймать ее запах.