Поймать ее запах

      Я не приходил к Гермионе больше недели. Если честно, боялся, при том сам точно не понимал чего именно: то ли ее смущения за то, что она сделала что-то такое, за что теперь стыдится, то ли, наоборот, досады и злости за то, что я прервал нашу близость, при том тогда, когда ее тело так отчетливо и ярко говорило мне "да". Много раз прокручивая в голове тот поздний вечер, при этом словно переживая каждую секунду нашей страсти вновь и вновь, я возвращался к тому, что не стоило оставлять ее в таком состоянии: едва остывшую от оргазма, разгоряченную и, возможно, запутавшуюся. Я точно не знал почему вообще так поступил, оставив ее одну после всего того, что произошло между нами. Возможно, мне стало противно и обидно за то, что она это делала необдуманно, не удостоверившись даже в своих собственных чувствах. Но я также не отрицал, что мог тогда ошибиться в своих доводах. И эти мысленные терзания сводили с ума пуще той неостывшей страсти, которая возвращалась, стоило мне только на миг вспомнить хоть что-то из того вечера. То, что произошло тогда, несомненно, было самым ярким опытом в моей жизни, и то, что, возможно, этот опыт был ошибкой, заставляло меня чувствовать себя самым наиужаснейшим образом. Через неделю после того злополучного вечера я наконец посмел явиться к ней. Несмело постучал в дверь и назвал ключевое слово. Не знаю сколько я простоял в тишине у двери. Какая-то пожилая женщина даже успела взять что-то в своей комнате и снова выйти, а я по-прежнему ждал пока Гермиона решится открыть мне. Она отворила дверь тихо и аккуратно, видимо размышляя над тем, впускать ли меня вообще. Она не улыбалась мне как прежде, лишь скользнула усталым взглядом по моему лицу. Мое сердце невольно сжалось, потому что подобной реакции я совершенно не ожидал и не мог понять, чем именно вызваны ее подобные чувства. Гермиона пропустила меня в комнату и закрыла дверь, помедлив перед тем как повернуться ко мне лицом. - Гермиона, - начал я, понимая, что совершенно не продумал ход своих слов. Она окинула меня пристальным и хмурым взглядом, при этом ощутимо ища что-то во мне. И, если бы я только знал, что именно она хочет там найти, я бы несомненно незамедлительно дал ей это. Все, что угодно. Но мне пришлось лишь молча стоять, не понимая как начать разговор и как вообще вернуть все то светлое, что было между нами еще совсем недавно. Сердце билось в груди как ненормальное, и я понял, что безмерно желаю сейчас только одного - обнять ее, прижать к гуди и шептать ей на ухо слова, такие важные именно сейчас, которые бы точно расставили все точки над "и". Но я стоял недвижимо, словно кто-то заклятием приклеил мои ботинки к полу, и молчал, а Гермиона, еще раз посмотрев на меня, опустила взгляд, тяжело выдохнув. - Я хочу уйти, - сказала она, и мое сердце, казалось, и вовсе остановилось, а легкие будто сжало невидимыми тисками. "Она хочет уйти? От меня? После всего, что между нами было? Когда я только что понял, что на самом деле я ее...". "Неужели я..." - Уйти? Куда? - я сделал пару несмелых шагов в ее сторону, понимая, что, если сейчас же не заговорю с ней и не узнаю, что она чувствует, то случится непоправимое. - Куда угодно. Только бы не оставаться тут, - девушка поморщилась, окидывая взглядом комнату, и губы ее дрогнули. Я окончательно растерялся, не зная, что ей сказать. Несомненно, она была права, здесь жить было ужасно. Но я догадывался, что ее слова вызваны не только этой причиной. И, глядя на нее сейчас, я наконец смог понять, хотя бы немного, что именно чувствую к ней. Я знал, что обязан сказать ей это, иначе будет поздно, но губы не двигались, просто не могли произнести эти чертовы три слова, которые, несомненно, что-то да прояснили в этой сложной ситуации. Всю неделю я терзал себя воспоминаниями и мыслями на тему того, что я не успел сделать, не смог в силу своей человечности, а также винил себя за то, что вообще посмел прикоснуться к этому ангелу, а потом оставил ее одну. Скорее всего, она плакала после моего ухода. И от этой промелькнувшей мысли мое сердце сжалось еще сильнее, заставляя поморщиться от боли и досады за то, что я такой идиот. Но все же я не знал, что именно чувствует Гермиона и от этого ситуация становилась еще хуже, особенно, когда она смотрела на меня так непривычно безразлично. - Я пришел попросить прощения, - начал я, делая шаг в ее сторону и, понимая, что начать с извинения было бы лучшей попыткой решения нашей проблемы. - За что? За то, что ушел? - она усмехнулась, глядя на меня горьким взглядом. - За то, что сбежал, - уточнил я, замечая, как Гермиона отвернулась, явно пряча так нужные сейчас мне эмоции. - Это уже не имеет значения. Я просто хочу уйти, - спокойным и даже грубым тоном сказала она и, взяв с кресла сумочку, двинулась к двери. Как завороженный я стоял и смотрел, как она снова покидает меня, как оставляет одного наедине с теми самыми словами и с бурей, которая почти что разрывала мою душу напополам. Почему она не ушла раньше? Почему решила сделать это сейчас? Неужели, она ждала от меня каких-то других слов, нежели простые извинения, а я их так и не произнес? Возможно, я бы даже дал ей уйти и не сказал бы больше ничего, чтобы остановить ее, но, неожиданно, за стеной, скорее всего, так тщательно построенного безразличия, я увидел как потускнел ее взгляд, и как мелко задрожали ее руки, которые потянулись к дверной ручке. Я успел поймать Гермиону за руку у самой двери, подскочив к ней с неведомой доселе скоростью, и развернул к себе, крепко обняв. Она пахла также сладко и также маняще, как и всегда. Я глубоко вдохнул ее аромат, почти что блаженно простонав ей в ухо от одной только мысли о том, что, если бы я сейчас не поймал ее, то, скорее всего, потерял бы навсегда. От понимания этого, становилось почти физически больно. Но Гермиона начала сопротивляться, желая вырваться из моей железной хватки. Она била меня кулаками по плечам, что-то крича почти навзрыд. И я наконец понял, что ее безразличие и в самом деле было маской, за которой она прятала все то, что чувствовала из-за того, что я оставил ее. Подняв ее на руки, я понес ее к кровати и аккуратно опустил на мягкое одеяло, тут же придавив своим телом, так как Гермиона по-прежнему не оставляла попыток вырваться, но делала это уже не так рьяно и, судя по тому как раскраснелись ее щеки, чувствовала уже не только гнев. - Немедленно отпусти меня, - прохрипела она и, каким-то образом умудрившись вытащить руку, ударила меня по лицу, да так сильно, что я даже усмехнулся, чувствуя во рту привкус крови. Эта девушка, ко всему прочему, была удивительно сильна и настойчива. Видимо заметив, как небольшая капля крови скатилась по моему подбородку и, которую я тут же поймал языком, Гермиона замерла, с ужасом глядя мне в глаза и, скорее всего, уже безмерно жалея о своем поступке. - Я люблю тебя, Гермиона, - прошептал я, нежно касаясь ее лица пальцами, и вырывая из ее горла какой-то непонятный звук, за которым тут же последовала ее чувственная дрожь во всем теле. Она неверяще уставилась на меня, пытаясь видимо понять не ложь ли или какой-то хитрый ход с моей стороны то, что я только что сказал. - Ты..., - она прикусила губу, не зная как ответить на мое неожиданное признание. Я улыбнулся и, опустившись к ее шее, начал с жадностью целовать ее мягкую и желанную кожу. На первую ласку Гермиона вздрогнула и даже позволила мне это сделать, но потом, сквозь свой постепенно затуманивающийся разум я почувствовал как она настойчиво пытается меня отодвинуть от себя. И, нехотя, я оторвался от ее сладкой шеи, но в следующую секунду почувствовал как ее губы коснулись моей щеки, в такой чувственной ласке, что я не сдержался и набросился на ее губы в жарком поцелуе, на который она тут же ответила. И тогда я окончательно убедился в том, что то, что произошло между нами неделю назад было бурей обоюдных чувств, и то, что я оставил ее тогда одну, когда только недавно первый раз в жизни она ощутила на своем теле касания мужчины, и, когда впервые она испытала чувство эйфории, вызванное занятием любовью, было для нее по-настоящему больно. Я отпустил жаркие губы Гермионы и слегка отстранился, глядя на нее и отмечая, что сейчас она выглядит как никогда счастливой. - Я сожалею о том, как поступил с тобой, - прошептал я. Гермиона нахмурилась. - Ты сожалеешь о нашей... близости? - ее голос задрожал, а глаза заблестели от сдерживаемых слез. Я же усмехнулся, снова опустившись к ее лицу, в легком поцелуе коснувшись ее губ. - Это было самое яркое, что мне довелось испытать в жизни, - сказал я, с нежностью проведя пальцами по ее шее, - я сожалею, что ушел тогда, когда ты..., - я изогнул бровь, намекая на ту чувственную кульминацию, которую достигла Гермиона в прошлый раз и зрелище которой доставило мне самому неописуемое удовольствие. Гермиона смущенно покраснела и отвернулась, прикусив губу и тем самым заставив меня с рычанием снова накинуться на ее нежные и сладкие губы с поцелуем. - Прости меня, я думал, что ты не хотела всего того, что произошло между нами. Я не должен был тебя оставлять одну и говорить все то, что сказал тебе, - прошептал я, с усилием отстранившись от Гермионы, - я так желал тебя, что это затмило мой разум. Девушка мелко задрожала подо мной и, когда я взглянул в ее глаза, то увидел с какой нежностью она смотрит на меня, а ее губы расплылись в блаженной улыбке. - Я очень хотела, - прошептала она и сама потянулась ко мне, впервые за весь вечер, поцеловав меня раньше, чем я. Мы целовались исступленно и жарко и, когда Гермиона потянулась к моей рубашке, я понял, что она желает продолжить то, что мы начали неделю назад. Но в этот раз, и я знал, что она ясно отдает себе в этом отчет, я не остановлюсь на простых ласках, а зайду так далеко насколько позволит весь уровень моей жажды. Осознание того, что Гермиона была совсем не против этого, почти сносило голову, и я жарко начал целовать ее тело, слыша как томно она вздыхает от моих ласк. - Я тоже, Струпьяр, - прохрипела она, когда я провел языком по ее шее, приподнимая кофту и скользя пальцами к ее груди. - Что ты тоже? - прошептал я, дрожащим от возбуждения голосом, сжимая ее грудь в ладони и вырывая из ее горла сладкий стон. - Я тоже люблю тебя, Струпьяр, - наконец смогла произнести она, между томными вздохами, и, услышав это, я осознал, что последние крохи моего самообладания вконец рассыпались. Я приподнял Гермиону над собой, срывая разом ее кофту и так удачно легко снимающуюся юбку, чтобы в следующую секунду подмять девушку под себя уже почти голую, жаром опаляя ее грудь и живот, спускаясь ниже, чтобы в следующую секунду коснуться языком ее влажного и разгоряченного лона. Гермиона почти кричала, сжимая коленями мою голову, отдаваясь ласке с таким самозабвением, что я понял, - прошлый наш раз по силе той яркости чувств никак не соизмерим с этим, хотя до этого я даже представить себе не мог, что смогу чувствовать еще сильнее. - Прошу тебя, - простонала она, и я понял, что она близка, - хочу..., - я не дал ей договорить, потому что желание довести ее до грани было настолько сильное, что затмевало даже мое собственное желание быть сейчас в ней, хотя я этого и хотел безмерно сильно. И, когда мои пальцы нащупали ее чувственную точку, а затем скользнули в лоно, сменившись губами, Гермиона выгнулась и задрожала, почти что рыдая, чтобы в следующую секунду упасть и забиться в еще более сильной дрожи. Я не знал, смогу ли я вообще когда-нибудь налюбоваться подобным зрелищем, потому что в момент оргазма Гермиона была настолько прекрасна, что я почти что сам дошел до грани, чувствуя, как пульсирует моя собственная плоть. Я потянулся к ремню, дрожащими руками стаскивая штаны и ловя жаркий взгляд Гермионы, которая тут же потянулась ко мне, касаясь моих губ своими, и явно ощущая собственный вкус оргазма на них. От ее страсти я сходил с ума. Я знал, что первый раз будет болезненный для нее, но еле мог сдерживаться, дрожа в унисон с Гермионой, склоняясь над ней и понимая, что еще секунда, и я окончательно забудусь в безумных ощущениях. Взглянув в глаза Гермионы туманным и расплывчатым взглядом, я не уловил в них страха, а лишь страсть, которая наверное с такой же силой бушевала и во мне самом. И, когда я толкнулся в нее, войдя совсем на немного, то протяжно застонал, пытаясь хотя бы немного прийти в себя, чтобы сдержать порыв быть сию же секунду в ней полностью. - Ты, - прохрипел я, дивясь тому, что у меня вообще получилось произнести хоть что-то похожее на слово, - тебе больно? - простонал я, услышав в своем голосе надрывистые нотки, походящие больше на истерику. Гермиона отрицательно качнула головой, и я осмелился толкнуться дальше, ощущая тот самый барьер, который отделял меня от окончательного забытья. Нащупав палочку в кармане, так удачно оказавшихся рядом штанов, я прошептал заклятие расслабления и, наконец, одним резким толчком вошел, гортанно застонав. Гермиона дернулась, вскрикнув, но поняв, что за этим мощным толчком не последовало боли, вопросительно посмотрела на меня. - Не думай, прошу, - прошептал я, целуя ее лицо, - я не могу больше, - прорычал я, жадно впившись в ее губы, и начал двигаться. Это было еще более нереальнее, чем я вообще себе представлял. Я понимал, что возможно двигаюсь через чур резко и быстро, но разум совершенно не хотел меня слушаться. Я сжимал кожу Гермионы пальцами, целовал, кусал, ощущая как она стонет подо мной, охваченная не менее сильным жаром. Пик наслаждения подкрался практически сразу, и я остановился, пытаясь всеми силами сдержать тот накал страсти, которую вызывала эта жаркая теснота, и, когда Гермиона выдохнула, двинув бедрами мне на встречу, я наконец смог взглянуть на нее и увидел, что она и сама близка к разрядке. Она еще раз двинула бедрами, дрожа и вздыхая, и я понял, что больше сдерживаться не смогу. Закинув ее ноги себе на плечи, я вошел в нее резким толчком, от которого мы застонали почти в унисон, а затем то, что происходило перестало для меня быть чем-то хоть как-то сознательно различимым. Где-то на задворках разума я услышал, как Гермиона вскрикнула и ощутил, как выгнулось и задрожало ее тело, когда она утонула в оргазме. И я последовал следом, излившись так ярко и сильно, что даже перестал что-либо вообще видеть перед собой. Это было безумно, почти нереально. И, когда я наконец пришел в себя, то больших усилий стоило снова не накинуться на Гермиону, которая лежала передо мной полностью голая, с раскрасневшимися щеками и тяжелым дыханием, остывающая от явно сильного оргазма, который испытала таким образом первый раз в жизни. Перекатившись на бок, я попытался выровнять дыхание и нарастающую вновь жажду, и это мне, к счастью, удалось. Взглянув на Гермиону, я увидел, что та улыбается, закрыв глаза. Увиденное, заставило меня блаженно улыбнуться в ответ и, придвинувшись к ней ближе, я накинул на нас одеяло, прижимая Гермиону к себе. Чувствовал я себя настолько счастливым, насколько не чувствовал наверное никогда. Я проснулся резко и неожиданно, с четким ощущением что что-то не так. Оглядевшись, я понял, что на улице уже непроглядно темно, а часы над дверью показывают далеко за полночь. И вроде бы все было хорошо, но понимание того, что явно что-то не совсем так как надо, не покинуло меня даже тогда, когда я лег и попытался снова уснуть. И, когда я практически уверил в ошибочность своих ощущений, в дверь кто-то настойчиво постучал. Гермиона тут же подорвалась и потянулась за палочкой, с непониманием оглядывая комнату. Увидев меня, она немного успокоилась и даже хотела убрать палочку, но стук в дверь повторился и, мне даже показалось, что стучали еще сильнее. - Ты кого-то ждешь? - спросил я, потянувшись за своей палочкой и спускаясь с кровати, с ужасом понимая, что сейчас мы с Гермионой совершенно голые, и кто бы там ни был, это было явно не в нашу пользу. - Нет, - прошептала Гермиона и, когда также как и я выскользнула из под одеяла, чтобы одеться, дверь, неожиданно, одним сильным ударом разлетелась в щепки. К счастью, Гермиона смогла спрятаться за кроватью, и я надеялся, что от острых щепок она не пострадала. В комнату вошел Сивый, а за ним - Фирс и Джеймс. Я похолодел, понимая, что из этой ситуации нам скорее всего не выбраться живыми. Но Гермиона видимо была другого мнения, потому что со скоростью, которой позавидовал бы любой, начала пускать заклятия в егерей. Но Сивый отбил их все, так как в человеческом облике он обладал поистине невозможными способностями. Сивый зло оскалился. - Наглый лжец, Струпьяр, - процедил он, - не очень-то твоя игрушка и мертва, как я погляжу! - Заткнись, - прорычал я, кидая в него наверное с десяток заклинаний, но он также успешно отбил их, как и заклятия Гермионы. - Я вижу, что время зря ты не терял, - протянул Фирс, оглядывая мой голый торс и наспех натянутые штаны, - я бы тоже был не прочь повеселиться, - усмехнулся он, переводя жадный взгляд на Гермиону, которая была совершенно обнажена, прикрываясь лишь тонкой тканью одеяла, - а она очень даже аппетитная, - присвистнул он, подходя к Гермионе ближе. - Не смей даже пальцем к ней прикасаться, - прорычал я и кинулся к нему, совершенно забыв о том, что на моем пути стоит Сивый, который тут же схватил меня и обезоружил. Следом на меня навалился Джеймс, и я оказался прижатый к полу, с ужасом глядя, как Гермиона пытается всеми силами оглушить подходящего к ней Фирса. Но он также оказался сильнее, поэтому ее палочка улетела в его руки, а одеяло было насильно стянуто с плеч, выставляя на всеобщее обозрение ее нагую красоту, которой мог наслаждаться только я и уж точно не они. Я зарычал, пытаясь вырваться, но Джеймс сильнее прижал меня лицом к полу, да так сильно, что я даже смог в такой напряженной ситуации почувствовать насколько пропитался смрадом этот зловонный пол. Я не мог видеть, что происходит в комнате, почти воя от невозможности сделать хоть что-то. Я знал, что никто из егерей не будет с ней церемониться, и понимание того, что я сам своей глупостью подверг ее такой опасности, заставило меня бессильно поддаться натиску Джеймса и расслабить мышцы, чтобы как можно более четко слышать, что происходит в комнате. - Фирс, отпусти девчонку, нет времени на игры, - протянул Сивый, и я впервые в жизни был ему безмерно благодарен. Фирс что-то бурча под нос, подошел ко мне и, присев, засмеялся. - Какой ты жалкий, странно, что эта девчонка вообще прыгнула к тебе в постель. А она конечно аппетитная, и кожа такая сладкая, - он даже мерзко облизнулся, - жаль я не смог попробовать ее всю, но ее грудь, - промычал он, а потом засмеялся, закашлявшись. Я дернулся, желая если уж не убить Фирса, то уж точно размозжить его мерзкое лицо об этот смрадный паркет. Неожиданно, меня кто-то поднял на ноги и толкнул вперед, да так, что я чуть не упал на кровать. Но это было совсем не важно. Я тут же нашел взглядом Гермиону, которая поспешно надевала кофту, дрожа и содрогаясь от слез. Увидев меня, она еле заметно кивнула, давая понять, что с ней все хорошо, но это, признаться, меня не особо успокоило. - Мы поймали Поттера и Уизли, - сказал Сивый, - их сейчас ведут в Малфой мэнор, - я сразу догадался, что эта девчонка жива, как только узнал, кто она. Неужели сам хотел ее продать кому-то? - усмехнулся Сивый, - в любом случае, пошевеливайся, - махнул он, и мы двинулись в коридор под прицелами палочек. Я подошел к Гермионе и взял ее за руку, крепко сжав. - Прости меня, - прошептал я, ласково погладив пальцами ее ладонь, - это все из-за меня. - Не вини себя, ты здесь ни при чем, - горько улыбнулась она и сжала мою руку в ответ. "Интересно, я держу ее так в последний раз?" Подумав, что возможно это и правда последняя наша близость, я понял, что совершенно точно не позволю этому случиться. Я ведь только нашел ее, только заполучил этот, подаренный мне небесами, подарок. Я однозначно не мог потерять ее так просто. Нас отвели к Малфоям, которые к нашему приходу уже с пристрастием допрашивали Поттера. Беллатриса недовольно сверкнула на меня взглядом. Ей явно передали о моем предательстве. Ох, как же я ее ненавидел, и особенно сейчас. Гермиону толкнули в центр гостиной, и молодой Малфой кивнул головой, говоря, что она и есть та, кем является. Мне же захотелось придушить его, как только он открыл свой поганый рот. Они были одногодками и скорее всего являлись сокурсниками, и поэтому я совершенно не мог понять такой жестокости с его стороны, ведь он знал ее столько лет. Не успел я мысленно четвертовать этого ублюдка, как вдруг, Беллатриса закричала, неожиданно для всех присутствующих, вытащив меч из сумки Гермионы. "Какого черта в ее сумке делал меч?" Понимание того, что Беллу явно не на шутку разозлил сей факт, по моему телу пробежал болезненный холод, и я перевел взгляд на Гермиону, которая в ужасе сжалась под пристальными взглядами пожирателей смерти. Как только наши взгляды пересеклись, и она даже попыталась улыбнуться мне, Гермиона была отброшена заклятием на пол и лишена какой-либо возможности двигаться. Я дернулся, чтобы тут же кинуться ей на помощь, но был остановлен крупной рукой Сивого, который ехидно взглянул на меня, гадко улыбнувшись. - Откуда у тебя меч? - проорала ведьма, притом так истошно, что я точно знал, что этот крик навсегда запечалится в моей памяти, как самый ужасный эпизод в моей жизни. Если, конечно, я вообще останусь жив. - Круцио, - прошипела она и засмеялась. Ее смех был ужасен и не оставил никаких сомнений на предмет ее реальной ненормальности. Гермиона закричала, и от ее крика я почти что чуть сам не закричал от невозможности хотя бы как-то помочь ей, от понимания того, что я сам виноват в том, что ее схватили и, скорее всего, сейчас убьют. Это чувство было сродни пустоте, которая обволокла мое тело, отдаваясь онемением во всех конечностях. Я испытал самый сильный ужас, какой испытывал когда-либо. И, когда Гермиона взглянула на меня красными и заплаканными глазами, я понял, что, наплевав на себя и на все, должен попытаться спасти ее. И, не знаю как, но смог вырваться из лап Сивого и, выхватив у него из кармана палочку, обезоружить Беллатрису. Та явно не ожидала нападения и поэтому лишь вопросительно перевела на меня взгляд. Я тут же хотел крикнуть непростительное, коря себя за то, что из всех заклинаний, которые знал, почему-то использовал такое слабое. Она заслуживала чего-то посильнее круцио или смерти. Поскольку я замешкался, меня тут же схватили егеря и больно ударили в живот, да так, что я чуть не подавился собственным языком, а затем Беллатриса пустила в меня заклинание и мир перед глазами начал резко темнеть. Последней мыслью, перед тем как я нырнул в пучину забытья было то, что я так и не смог спасти то единственное, что имел. И последнее, что я успел увидеть - это почти не моргающие глаза Гермионы, смотрящие на меня то ли с ужасом, то ли с надеждой. Она плакала. Не из-за себя. А из-за того, что поняла, что возможно это наше тихое прощание. Я погрузился во тьму, но и там не пропал ее душераздирающий крик.