Encore mormor

Отрыла это сейчас, потому что осень - время мормора. Для Самайна еще слишком рано, но я так хочу, так что вот. фрагментарная нца, ООС, прямое оскорбление чувств верующих. Все как обычно - любовь, Джимовы заботы там всякие ~Ям!~

Это будет история любви. Жертвенной, неадекватной, переходящей все границы разумного любви. Джим умел выбирать людей, всегда умел. А может, он даже притягивал нужных. Связи появлялись сами собой. Он привык списывать это на свою ирландскую удачливость. Рожденные на Изумрудном острове… с вьющимися у ушей черными волосами, проницательным теплым взглядом, в котором – если только приглядеться, плещется какое-то соленое внутреннее море – визгливыми радостными нотками в голосе, бродящие по улицам чужих городов, всегда бросающиеся в глаза потерянностью среди не своих холмов, возможно, единственные живые и настоящие источники этого неиссякаемого, непостижимого счастья, древнего как все их Кухулины, Айлены и Кет Круахи, которые в них и заложили эти искры. Только то Джима и спасало, что он был рожден ирландцем и оставался им даже в Лондоне, выпирая своей бушующей статью из растяпанного английского сброда. Иначе – Джим, который видел будущее и прошлое, который смотрел между фигур, вперед, назад, и в бок, у которого в голове каждый день разделялись реальности, детской тщательностью вырезаемые из коры головного мозга и обретающие настоящие очертания – погиб бы много раньше, чем ему было предназначено. Впрочем, он бы не расстроился, и он даже никогда и не думал бояться смерти – по крайней мере, своей. Его голова работала по-другому. Он знал, что было его, и заботился об этом. Он хотел, чтобы все это сложилось в историю, такую, чтоб можно было расправить ее и шелковой лентой намотать на ладонь, свернуть, а затем развернуть как ни в чем не бывало. Но стоило уехать из Дублина – и жизнь перестала его слушаться, и волокна прядками начали отходить, пальцев не хватало ловить их, и Джим все чаще стал замечать, что его детство было обложено ложью. Нет, не всегда желтые листья посреди сентября будут плясать ввысоке над зеленеющей шапкой холмика Бэксби, а волны внизу – нашептывать католические оды несоизмеримости земли и неба, гармонической и сладкой как воздух, витающий вокруг домиков, где выпекают булки. Ветер не всегда теплый, люди не везде улыбаются, шагая по узким дугообразным улицам, огромным каноэ, обставленным с бортов каменными сторожками. В период, когда он начал превращаться из ребенка в молодого человека, его постигло множество разочарований, но от других он отличался тем, что мириться с этим не собирался. Себастьяну же было как будто все равно. Он плыл по жизни как драккар, усмешливо и по-доброму оглядывая все вокруг своими прозрачными бирюзовыми глазами. Надо думать, с такой огромной высоты мир действительно кажется игрушечным, и ничто, даже самые свирепые невзгоды, не причиняют ощутимой боли. Как еще объяснить граничащую с безрассудством беззаботность? Он казался легким, как перо павлина, только светлое, выжженное на солнце. Джим видел будущее. Он видел всех людей в тех цветах, которые приварятся к ним, станут их логотипами еще очень нескоро, но пока только начинают проступать на коже. Сам он был цвета запекшейся крови. И он мог изойтись любопытством и хоть на стену залезть, но не понимал, почему. А Себастьян ему в контраст был песчаным, легким, прозрачным как мираж, со знойным оттенком гари, от которой болели глаза и из-под языка текли кислые слюни. Его древняя ирландская фамилия, с которой он сам не имел ничего общего, и даже его именитые предки, которыми он не дорожил (какой-то его прадед по линии матери участвовал в Восстании), никак не вязались с этим сухим, почти безжизненным бледным свечением, но таков был Себастьян, а другого не было. Другого не было ни тут, ни там, а этот парень собирался уходить на войну. Октябрь беспощадно сводил спину. Воздух с утра был мерзлый и ледяной, прохожие, прибитые внезапными заморозками, медленно плелись по ту сторону улицы, будто за толстым ледяным стеклом, и даже если бы Джим колотил в него, они бы не услышали. Завернутые в свои шарфы и укутанные в облачка пара из собственных ртов. Он шагал, ежась и пытаясь нахохлиться до состояния хрустящего на ветру шарика, по прилипшей к земле стеклянной траве, а почва под ногами отзывалась гулкими вздохами на каждый шаг. Земля была упругая, натянутая как барабан, а внутри – совершенно полая. Нечему удивляться: все мертвецы ведь повылезали, вот там и пусто. Это Дни Безвременья, когда птицы без очертаний бесцельно кружат над остановками в белесом небе, троятся в глазах и бесшумно пролетают рядом с лицом, и какая-то мертвелая тишина давит на уши. Можно понастроить высоток хоть друг на друге, заставить всю землю фабриками и обложить ее асфальтом в два слоя, но все равно каждый год тут или там пара простых граждан, банковских клерков или бобби, или официанток, будут впадать в этот непонятный транс на исходе октября, потому что чувствительны к расслоению реальности. Джим в транс не впадал, он был ирландец. Там, дома, с улыбкой думал он, все по-другому. Самайн по-другому встречают. Его встречают как друга, не ежась на холоде и не боясь допоздна засидеться в гостях. А если и сталкиваются на дороге ночью с какой-нибудь нежеланной и давно неживой личностью, говорят: пошел к черту! и плюют в землю. Вот и все. В Лондоне такой трюк не прокатит. На днях он нашел заброшенную церковь, похожую на маленькое католическое пристанище для кающихся у него в родном Дублине. Такой же рядок одинаковых милых домов, тихих, настолько интеллигентных, что следующим шагом в укреплении миролюбивой тишины здесь будет только акт заколачивания окон. В отдалении, ближе к безобразного вида пруду, примыкающему к спальному району, а потому вычеркнутому из памяти и радаров городских властей, гордо стоит скелет этой церкви. Выбитые витражные окна, будто растертые углем стены – прямо-таки пятно позора на лице ухоженного дистрикта, пусть и очень глубоко севшего на краю города. Джим вошел внутрь и остановился, поднимая голову к сводам, которые, несмотря ни на что, стояли. Здесь было много достоинства и святости. Здесь, даже обезображенная видом раздолбанных скамей, обугленных скамей, пинками сдвинутых в кучу скамей, обцарапанных и выцветших на стенах ликов, начертанных в какие-то чертовски давние времена, среди этого хаоса, чада надругательства времени, церковь все еще хранила свою невидимую белизну, сияющую из спокойно улыбающихся глаз потертой Мадонны. Если здесь когда-то был святой дух, то чрево этой крошки его еще не испустило. Так легко было представить, как эти серые опылившиеся своды вздрагивают мелкой рябью от грохота органной музыки, и накопившаяся за несколько лет грязь побежденно осыпается под ноги. Так легко… как солнце скользит по парапетам, и чьи-то колени подрагивают над этими скамейками, а Мария улыбается одними глазами, глядя из неприметного места на стене рядом с алтарем, оглядывая свою послушную паству, глядя, как Джим упирается коленями в прямую жесткую спинку скамьи, добела вцепившись в нее пальцами и старательно прогибаясь в пояснице, а потом дрожащими кистями складывает руки в молебном жесте, вскидывая голову, и на его лице выражение крайней степени святости, это свечение мокрой кожи и радость раба божьего, в этот момент ликующего жизнь, восхваляющего ее, отвечающего легким прерывистым смехом на хохот Себастьяна из-за спины. Того ведет от кривляния мальчика, и чем страшнее кажется эта картина, тем сильнее он втрахивает его в беспринципную шатающуюся всей тяжкой длиной скамью, сильно вдалбливаясь бедрами. Берет за шею, тянет пальцами кожу, оттягивает, пунцовое кровавое легкое облачко расползается и становится темным в свету свеч, оттягивает волосы рукой, заставляя Джима изогнуться в нескольких местах и балансировать на коленях, на несчастных коленях, которые уже тоже стали алыми как и его отшлепанный зад. Действительно, пусть это и грязно, но наверно в эту ночь в городе не найти двух более довольных жизнью существ, так искренне шалеющих от роскоши существования: Джима, насаживающегося на член, виляющего бедрами вперед и назад, а потом – по кругу, и Морана, кладущего свою ладонь поверх его на спинку скамьи, чтобы быть ближе, сокращая амплитуду размаха и тем самым увеличивая силу. В последние моменты перед окончательной темнотой, валящейся вслед за волной оргазма, он вдавливает себя все сильнее, яростнее, глубже в Джима, и они оба думают: Боже мой! Дай мне силы любить Тебя более всего, прославлять Тебя, молиться всегда с глубоким сознанием, усердно учиться истине и обязанностям веры, произносить имя Твое всегда с благоговением!.. - Джим, - у Себастьяна выпархивает из груди полностью, тогда как Джим приподнимает голову с умирающим на губах «Мо…», и отказывается продолжать. Он проснулся на рассвете, тут же начиная чувствовать ломоту в спине от неудобной позы и безжалостной твердости камня под костями. Свечи погасли, и убежище церкви казалось более просторным, чем ночью, и менее надежным. Блеклый серый свет уже проредил столбы мелкой пыли, плавающей в воздухе. Было неуютно, холодно, промозгло и очень, очень тихо. Будто кто-то накрыл церковь колпаком. Небо в прямоугольнике ближайшего окна было тоскливо-бесцветным, схваченным ноябрьской стужей. Бледные, выцветшие миндалевидные глаза Девы Марии смотрели на него сверху, со стены. Казалось, это она его и разбудила, словно толкнула в бок или потрепала по голове, чтобы намекнуть. Она не единственная наблюдала за их сном. Повернув голову, Джим увидел в дверях высокую фигуру, покрытую плотной черной тканью. Широкий капюшон, скрывающий дыру вместо головы, клонился к груди. Поняв, что Джим заметил ее, фигура сделала шаг вперед и ступила внутрь церкви, и мальчик мелко моргнул, начиная очень осторожно подниматься на локтях. Вся надежда была на то, что Себастьян все еще мертвецки пьян и не проснется даже если Джима сейчас будут рвать на части. Он старался не сводить глаз с их молчаливого посетителя, выбираясь из ловушки длинных рук со сведенными от холода пальцами. Ноги не сразу встали прямо – Джима чуть качнуло, когда он поднялся, а потом по всему телу прошла ощутимая волна мурашек, и он понял, как же здесь холодно. Хорошо: холод отрезвляет. Он может быстро соображать. Не стоило и надеяться на то, что принимающая акт сторона будет вести себя как положено. Фигура встала около ближней к выходу скамьи и больше не сдвинулась. И хоть капюшон висел низко, Джим чувствовал, что на него смотрят в упор. Разглядывают, изучают… практически ощупывают. Он прокрался к своей сумке и выудил со дна кроссовки Пауэрса, а потом ему пришлось развернуться, чтобы отыскать листок с контрактом среди досок, куда он запихнул его ночью. Бумага начала предательски шуршать, доски – скрипеть друг о друга. Фигура стояла в шести шагах, не двигаясь и не поворачиваясь, устремив взгляд прямо на него. Джим старался не спускать с них глаз, вслепую шаря руками и выворачивая шею под ненормальным углом. Его острые плечи онемели от холода, а низ живота вдруг начал сам сокращаться, будто легкие задеревенели от ледяного воздуха. Джим подошел к ним, протягивая кроссовки. Из-под плаща показалась серая как кривая ветка рябины рука. Он не увидел ладони, но аккуратно протянул кроссовки, а потом положил на них сверху листок, обезображенный уже потемневшими бурыми каракулями. Залог, кровь. За его спиной, укутанное в свой плед в огромную клетку, спало воплощение надругательства. Внезапно вторая рука вытянулась, и Джим невольно отступил, и его первый раз прошибло холодным потом. Это была человеческая рука – но очень темная, непонятного цвета, который Джим не мог бы точно назвать; просто темная. Рука сложилась в кулак, оставив торчать один указательный палец без ногтя. Джим проследил за тем, куда она указывает – кончик пальца целился прямо в Себастьяна, и фигура выжидательно замерла. Джим кивнул. Рука опустилась. Потом они развернулись и зашагали прочь, не издавая ни звука, будто бы душа – или что должно наполнять этого демона – оставалась где-то в другом измерении, а здесь она появилась только для того, чтобы установить с ним контакт. Все было совершено. Пауэрс – человеческая жертва – как залог, чтобы вызвать их на сделку. Кровь – чтобы связать невидимыми нитями, тянущимися из темноты совсем другого мира, участников – чтобы знать, кого беречь. Джим саданул пьяного в дерьмо Себастьяна острым краем жестяной крышечки от бутылки, и тот даже не заметил. И надругательство. Чтобы дать им убедиться, что намерения Джима серьезны, и он отрицает любые другие силы, и не принимает других богов помимо этих. Момент, когда люди демонстративно плюют на неприкасаемые мощи святой религии, наверно, доставлял им наибольшее удовольствие из всего. Теперь все было совершено, и он стоял, трясясь всем телом, но не мозгами, и смотрел в разбитую дверь на то, как черная фигура шагала прочь, медленно растворяясь в слоях ноябрьского тумана, от церкви. Ему казалось, эта картина уплывающего черного пятна, на котором он с такой силой сфокусировал взгляд, что зрачки чуть ли не лопнули, и зрение начало выкидывать странные фокусы, расслаивая все на красно-голубые линии, осталась выжженной на сетчатке, навсегда. Может быть, это был их залог, ведь раз в сто лет и Люцифер должен для разнообразия выполнить точно то, что прописано в контракте. Как только Джим снова обрел силы и сознание, он рванул обратно к своему лежбищу, заныривая между рук Себастьяна и пытаясь укутаться в него и плед, но это было напрасно. Даже плотно прижавшись к Морану и вцепившись ногтями в его футболку, отдававшую его циркулирующим теплом, он никак не мог унять дрожь, пробивавшую даже кости. Моран пошевелился. - М? – спросил он, - ты куда ходил? - Отлить, - Джим попытался придать голосу бодрости, но вышел еле слышный шепот. Себастьян на мгновение замер, а потом зашевелил языком: - Замерз? Ничерт… Джим много раз кивнул, прижимаясь к нему лбом. Из него вместе с ледяными каплями пота выходило облегчение, оседая на одежде Себастьяна. Тот перевернулся на спину, пытаясь затащить Джима на себя, и ему на глаза тоже попалась Дева Мария, без всякой враждебности оглядывающая их со стены. Простонав что-то, похожее то ли на покаяние, то ли на боль от похмелья, парень перевернулся обратно на бок и решил: - Мммгабрах. - Что? - Пошли отсю…да… говорю, - Моран вытянул онемевшие губы, пытаясь заставить их двигаться. Джим снова быстро закивал – а может, у него просто голова тряслась на шее. Они неуклюже поднялись, и, испытывая только одно желание – убраться отсюда быстрее – в полном молчании сложили вещи по сумкам. Оставили свечи на своих местах, пнули пару деревяшек, выходя, нашарили остатки пустых бутылок. Джим надел свою кофту и куртку Морана, тот пожелал пройтись по «бодрящему ноябрьскому воздуху» в одной толстовке. Когда они покинули церковь и поплелись по просто вымершей после ночи улице, Джим вдруг почувствовал подкатывающую к горлу эйфорию. Зад перестал саднить, спина перестала болеть, и, хотя у него все еще не попадал зуб на зуб, он с удовольствием втянул полные легкие режущего, отстраненного ноября. Потому что теперь он знал, что дальше все пойдет так, как ему надо: Себастьян уже никогда не покинет его. И больше он не волновался. Даже когда выволакивал Себастьяна из мечущейся толпы, разрезанной влажной вонью пота, грязи, отходов и ржавчины, четырнадцать лет спустя. Вихрь звука, места и действия заставил его на одно мгновение вспомнить то утро в церкви, странное, сюрреалистичное и очень далекое, когда он один раз обернулся, чтобы схватить полковника Морана за локоть, дабы дать ему направление. Лицо у Себастьяна залито кровью, но он даже не горбится, проминая локтями влетающих в него тут и там мужчин и стремительно огибая Джима. И вот, в следующую секунду он уже шагает впереди, лопатки торчат крыльями, оттопыривая грязную футболку в желтых и бледно-розовых закостеневших разводах. Военная тюрьма, плотная поволока черного дыма скалится, медленно спускаясь по трубам и стенам, как послушное чудовище, дожидающееся чьей-то команды, чтобы разом заглотить всю высокую пустую колбу зала. Джим моргает: он здесь, не там, он в будущем, не в прошлом, точнее, он в настоящем. Несколько ударов веками – как переключить каналы на телевизоре – и он ловит нужную волну и осознает себя. Он идет за Мораном, лавируя между бросаемыми в стороны пылом восстания телами, выныривает в дверь во внутренний двор и залезает в машину скорой помощи, и совершенно не волнуется. Моран только внутри салона позволяет себе преклонить одно колено, вспоминая, что у него раздавлено ребро и полотно алого поступательно ползет к подмышке по футболке. Двери за ними с грохотом захлопываются, и драндулет, качаясь, сначала медленно, а потом непринужденно разгоняясь, выезжает с территории по выжженному, как кожа бывшего полковника, песку. Мориарти видит, что его тигр на последнем издыхании поднимается, не вставая с колен, и проползает у него между ног, чтобы взяться ладонями за бедра и поймать равновесие. На щеке у него появился глубокий шрам, рассекающий лицо от переносицы до уха, как у индейца. Моран не умрет, даже если забрать у него немного кислорода из агонизирующих отбитых легких, прижавшись к его рту, даже если выкинуть его из машины на полном ходу и заставить катиться его отощавшее тело по дороге следом. Джим заложил две души за этот экспонат, избавляя себя от одного повода для волнения.