Forever Young

Здесь так тихо, что он слышит, как мертвое сердце качает по венам кровь, которая не движется в жилах больше тысячи лет. Он слышит, как в старом костеле тяжело дышит древняя ведьма, доживающая последние часы на этой земле. Он слышит, как на окраине города в церкви хнычет младенец, как яростно бьется гордостью сердце отца, как мать от восторга забывает дышать. Он слышит, как стая волков у реки собирается вместе, как воет их новый вожак, призывая к дороге. Он слышит, как часы на башне бьют восемь раз. Этот мир продолжает жить. Вопреки. Клаус Майклсон слышит. В его опустевшем доме так безудержно тихо, что он боится впервые за свою тысячу лет. Боится, что мира уже не осталось, что сам он — не больше, чем бесплотная тень, заблудившаяся между жизнью и смертью. Где-то в Квартале надрывается скрипка, рыдает. Рвет перепонки и душу режет на ленты струнами острее и беспощадней вампирских клыков. Что, если это ангелы смерти предупреждают о том, что идут? Чтобы утащить его за собой в адскую бездну. Потому что монстрам нет места на небе. Потому что ему уготована еще одна вечность — во льдах. Наверное, он был бы рад. Возможности опустить ресницы и больше не чувствовать это. Ту липкую жижу, что заполнила вены. Ту вязкую копоть, что забила и ноздри, и глотку. Тот удушающий жар преисподней, что сжигает его изнутри, но никак не сожжет до конца. Так долго. Часы. С того мига, как Элайджи не стало. Элайджа Майклсон. Брат, что был больше, чем брат. Старший брат, что всегда брал его руку, когда в лес уходили вдвоем, учась охоте на медведя и вепря. Показывал, как идти по следам и определять запах зверя по ветру. Учил держать меч и пускать стрелу в глаз белке, почти что не целясь. Учил терпеть жажду крови потом... когда все покатилось куда-то, когда за ночь семья превратилась в чудовищных монстров. Он был рядом всегда. Вопреки. Если сейчас снять с пальца кольцо и подставить незащищенную кожу последним лучам, что, чихая, уже угасают и тают? Вспыхнет ли он, точно факел, пропитанный маслом? Как машина с пробитым бензобаком от случайной искры? Ему бы кол из белого дуба, и — в сердце. Вот только последний утерян. Как же ты решился оставить меня? Ведь обещал, что всегда и навеки, ты помнишь? Ночью, у того самого белого дуба, что дотла сгорал, словно спичка. И красный огонь бросал отблески на наши лица. И пальцы были горячими... от любви и от жара. Я не мог тебя потерять. Не тебя. Единственного, кто удерживал меня от безумия, не давал качнуться за незримую грань. Единственный, ради кого я еще был чуть-чуть человеком. "Никлаус, не надо. Никлаус, дыши", — ты только пальцем касался запястья, и я вспыхивал, я тянулся навстречу, я уже не хотел рвать чьи-то шеи зубами и глотать, захлебываясь наслаждением и кровью. Ты — ты был важнее и слаще. Ты был тем воздухом и той жизнью, моей уздой и цепью, моими оковами, которые добровольно надевал на себя. Моей — самой главной свободой. Ты ушел из этого мира, спасая меня. И обрек этим на ад всю планету. Скрипка там, за окном, завывает все громче, сливается с воем десятков предателей-псов, что бегут с берегов Миссисипи, устрашившись своего короля. Ковен ведьм, чья кровь засыхает на алтарях в заброшенных церквях, уже никогда не прочтет ни одно заклинание. И люди Марселя прямо сейчас догорают в переулках квартала. В Нью-Орлеане не осталось ни одного из не_смертных, кого Клаус Майклсон не принес бы в этом городе в жертву жадному богу, жаждущему больше смертей. Тому, кто питается ужасом, болью. "Почему ты не выпьешь мою? Я отдам все до капли и уйду вслед за братом. Или верну. Помоги". Сухие засохшие листья и обрывки желтой газеты шелестят по паркету первого этажа. Ветер гуляет по комнатам, будто дома. Как случайно забредший бродяга. Здесь пусто. Здесь не осталось совсем ничего. "Я верну тебя, Элайджа. Я придумаю, как". Вопреки. Возможно, на рассвете Клаус Майклсон забудется сном. Ему снова привидится, как брат склоняется над кроватью, как тянет с плеч опостылевший пиджак и рубаху, как накрывает собой и шепчет так тихо: "Я здесь, Никлаус. Я снова с тобой. Ты помнишь, брат? Всегда и навеки". Возможно, это будет не сон. А только краткий миг между жизнью и смертью. Тот самый, после которого не останется совсем ничего. Или просто все начнется с начала.