Forever Young

Он все еще отдышаться не может. Он — тот, кому легкие не нужны были вечность и еще пару лет. Кто вырывал чужие сердца, а после бросал их собакам, вытирал красное с пальцев аккуратно белоснежным платком, а после шел в оперу или отправлялся домой. Домой... в какой бы части это ни случалось планеты. Домой, потому что целую вечность назад они поклялись друг другу: всегда и навеки. Домой, какая ни нависла бы тьма, какие демоны ни испытывали бы Майклсонов на прочность, они держались друг друга и пускали в расход остальных. Они назывались семьей, и это не менялось веками. Он все еще пытается отдышаться, чувствуя рядом холод чьих-то могил. Столько гранита и пропитанный смертью воздух. Столько потухших свечей и увядших цветов. Эта вонь... аромат как перышком щекочет в носу, но он не может даже чихнуть. Только сидеть, разглядывая все еще серые пальцы, кожа на которых с каждой секундой светлеет, становится гладкой, как прежде, когда он был еще жив. Когда его сущность еще б ы л а в этом мире константой. — Элайджа... Он растерянный рядом и как будто бы оглушенный, его глупец младший брат, который снова, кажется, дел натворил. Вызвал древнейшее зло? Принес в жертву всех живых на этой планете, чтобы вернуть одного бессмертного брата? Никлаус... он мог. У Клауса кровь на рубашке и волосы в разные стороны торчат, точно рожки. Их Хоуп в детстве такими крутила, а он смотрел, внутри обмирая, он говорил себе — это брат. Он уговаривал — я забочусь, чтобы Клаус оставался в порядке. Он почти себя убедил, он почти что поверил, что возможно н о р м а л ь н о , так, как у обычных семей. Всегда и навеки. — Элайджа... — у Клауса голос дрожит, он тянет покрытые засыхающей субстанцией руки, он будто боится коснуться и осознать, что все — только сон на грани яви и бреда. Все — плод воспаленного разума, поврежденного разлукою с братом. С тем, кто рядом был целую вечность и немного еще. С тем, кто пожертвовал жизнью, чтобы он оставался живым и свободным. — Элайджа... — пальцы сожмутся на предплечье до боли. Пальцы стиснут так сильно, чтобы... что? не упустить? не упасть? Элайдже все еще воздух обжигает легкие, горло, а солнце — не гладит с вершины лучами, а выжигает сетчатку, и на ладонях оставляет следы, как клеймо, которое исчезает тотчас же. Ничто не смеет пятнать первородного облик. Под ним земля — ходуном как будто он снова в Шэньси половину тысячелетия назад, как будто недра снова разверзлись, глотая людей и строения, как будто стонет планета, и волны идут под ногами, и тут же застывают в камень, в гранит... У него перед глазами воздух искрится. И непонятные вспышки иглами протыкают зрачки. Ему... тяжело, наверное, возвращаться обратно. Из небытия... Он даже не знает, где был и был ли вообще, и как долго. — Элайджа. Это правда ты, брат? Удалось?.. Что сделал ты для того, чтобы я вернулся из бездны? — Эл... не молчи. — Ник-клаус... я здесь... — голос как будто чужой, скребет по горлу не очень острым ножом, а еще скрипит невозможно, — ... это я. Только как? — Вечность, помнишь? Всегда и навеки. И не найдется в этом мире той тьмы, которую я не смогу подчинить, чтобы отыскать дорогу до брата. "... Я переверну вверх ногами планету, я раскрою ее пополам и достану ядро. Я сожгу города и на смерть отправлю сотни тысяч, нет, миллионы. Элайджа... ты... ты — это все". "Мы вместе. Семья. Всегда и навеки..." Его пальцы бегут по плечу, поглаживают, гладят, сжимают. Его пальцы впускают под кожу тепло. В тело, что познало холод могильный. В нем жар разгорается стеною огня, как пожар в иссохшей степи от рвущегося с привязи безумного ветра. В нем жизнь пробуждается всплеском, толчком... и... губы горят, и будто плавится кожа... — Элайджа... — он отшатнется, не ожидая напора, но тут же подастся навстречу, вплетая пальцы в волосы, покрытые песком, сажей и пылью, впиваясь в губы с рыком голодным, вжимая тело в себя, чтоб ни малейшего зазора меж ними, ни атома даже... — Элайджа... все получилось. Живой... И снова целует, и руки... губы повсюду. — Никлаус... мой брат... — Помолчи... я ждал этого больше, чем вечность. Я ждал тебя, брат, я желал... Где-то за стенами склепа догорает пожар в небесах. Где-то рядом — разрушенный город в руинах, что залиты свежей кровью. Где-то рядом, в лесу, — еще недавно живая стая волков. Где-то рядом — клан вампиров, обезглавленных подчистую. Здесь, снаружи, кладбище, на котором уже несуществующий ковен еще вчера проводил свои ритуалы. Повсюду так много следов, ни один из которых не имеет значения. Сейчас, когда тянет с плеч брата расходящийся от любого касания грязный пиджак. Когда губы на вкус, как изысканнейшее из лакомств. Когда каждое из касаний, как откровение, как величайшее чудо. — Я ждал тебя всю свою жизнь и долгих полторы тысячи лет. Я ждал... я дождался, Элайджа. Полторы тысячи лет... это долго. Безмерно. Наверное, есть цена, которую брат заплатил. Наверное, новая жизнь не дается бесплатно. Наверное, он исходил сто тысяч километров дорог... Наверное... все это может еще подождать. Подождать, пока он брата целует, пока любит его... в первый раз... Подождать... — Никлаус... — Элайджа... Он точно знает, что все это — ему больше не снится.