Forever Young

— Неплохо оторвались, братишка. Пустая улица и темные окна домов. Испуганные жители городка, забившиеся по своим квартирам, как в норы. Они боятся своих теней и наступления ночи. Они верят в чудовищ, про которых их предки писали в старинных легендах, и которые не спят никогда. Не старятся, не умирают и бодрствуют вечно. Маленький захолустный городок и безлунная ночь. Два брата в кожаных куртках. И мерная поступь по мокрому после ливня асфальту. Рука об руку и нога в ногу. У Стефана губы печет и выжигает глазницы, как будто снял под солнцем заговоренное ведьмой кольцо. Но он тянет губы небрежной усмешкой, чтобы ответить брату, как и всегда: — Не знаю, бывало и лучше. Помнишь ту зиму в Атланте? Весну в Монте-Карло или осень в Монако. Любой год или сезон за последние сто пятьдесят. Или все-таки двести? С началом нового века он как-то сбился со счета. — Когда снега навалило почти что по пояс, а в заблеванном солдатами баре мы подцепили ту горячую штучку Петрову? Забудешь такое. Деймон бровями дергает пошло и в щеку толкается изнутри языком. У Стефана по венам — не мертвая кровь, а кипящая лава. Деймон брата молчанье толкует по-своему. — Брось, сегодня было не хуже. Эта девчушка, Елена, была хороша. Я видел, тебе понравилось тоже. Стефан мысленно пихает в рот свой же кулак и кусает. Стефан опускает ресницы и дышит. Дышит им. Дышит братом опять. На висках и на скулах набухают отвратительно-черные вены. Как могильные черви, что жрут разлагающуюся мертвую плоть. В свете спрятавшихся за низкими тучами звезд он различает, как брат внимательно смотрит, как тянет руку к плечу. — Опять этот приступ? Дыши. Стефан, просто дыши. Я ведь рядом. Ты рядом. В этом все дело. Ты целую вечность рядом со мной. Лучший брат из всех, кого я мог бы придумать. — Давай поедем домой. — Ну, конечно. Голубая Chevrolet Camaro довольно урчит, когда Деймон нажимает на газ и прибавляет звук магнитолы. Он поднимает воротник своей куртки. Стефан замечает, что отпечатки от зубов и от губ на шее брата начинают бледнеть. Как и небо на самой кромке востока. * — Итак, друг мой. Пришла пора разговора? — голос с легким британским акцентом и чуть заметная щетина на лице. И море усталости в глазах цвета стали. Как будто этот [не] человек живет на этой земле с самого сотворения мира. — Ник, — он кивает и пожимает ладонь. — Спасибо, что ты мне помог. — Должно быть, ты хотел сказать — помог тебе _с н о в а_? За последний год... какой это раз? Признаться, я сбился со счета... — Я знаю... — несильно бьет по столу кулаком, и стопки подскакивают вверх нестройным рядом. Половина ссыпается под ноги стеклянным дождем. Бутылку тот, кого зовут Ник, аккуратно подхватывает в паре дюймов от дощатого пола. Отхлебывает из горлышка, утирая рот рукавом. — Ты пытаешься сбежать от себя. Но бежишь все время по кругу. — Ник... он мой брат. Я не должен... я не могу. — Какое дело до "должен" нам — тем, кто живет вечно? Впрочем, как знаешь. Ты думал, что́ если, однажды рядом не будет меня? Что́, если я буду в другой стране? На другом континенте? Что́, если память Деймону некому будет стереть? Что́, если в следующий раз он _в с е_ запомнит? — Никлаус. Не надо. Стефан роняет голову на сложенные руки, нащупывая стакан, куда его спутник, ухмыльнувшись, доливает что-то цвета дубовой коры. Не глядя, глотает. Не чувствуя вкуса. Просто горло дерет, точно кто-то сдирает изнутри слой за слоем наждачкой. — Вас все чаще бросает друг к другу, несмотря на твои ухищрения. Каких доказательств или знаков ты хочешь еще? — Насколько проще бы было, если б я смог тебе сейчас на это ответить. * Языки сплетаются, и они сталкиваются зубами опять и опять. Кто-то глухо рычит, кто-то рвет с плеч грубую, задубевшую на холоде куртку. Руками — на голую грудь. Губами припадает к вене на шее. Прокусывает и, захлебываясь ощущениями, пьет. Опрокидывает навзничь, в серебристую от инея, ломкую траву. — Это выше... Деймон, это выше, сильнее меня. — Заткнись. Как же это... ох, Стефан... Он внутри и снаружи... кости крошатся — так крепко сжимает его. Зубами вцепиться в загривок, а пальцами — в бедра. Еще... мне надо еще... еще только раз. До всхлипа, до рвущего горло, протяжного крика. ... Потом, когда чуть получится отдышаться и дрожащими руками штаны натянуть, нащупает телефон, чудом оставшийся в заднем кармане. Быстрее, набрать сообщение. Отправить ему. Быстрее, пока не стало так поздно. Вот только руку перехватит рука, и губы брата уткнутся в макушку, легонько целуя: — Не надо Клауса больше. Стефан. Я двадцать семь лет вербену пью понемногу. — То есть... — Он мне не может внушать... Ни он, ни другой первородный. Холодные костяшки прижимает к губам. — Я любил только тебя. Брат, все наши годы. * Ночью на пляже прохладно даже на теплых Карибах. Они сидят на песке, передавая друг другу початую бутылку местного рома, разливающегося терпкой пленкой на языке и чуть туманящего разум. Совсем ненадолго. Ловит изредка один другого за руку. Поглаживает пальцем запястье, нажимая на венку, пульс в которой не бьется уже почти три столетия. — Деймон. — Я знаю. Знал об этом, наверное, всегда. Небо на востоке потихоньку светлеет. Точно кто-то мажет лениво кистью, обмакнув в лимонный и одновременно в лиловый. — Мы прожили долгую жизнь. Выпьем за это, братишка. Последний глоток. Разделить вкус друг с другом. Деймон тянет с пальца массивное серебряное кольцо с лазуритом и почти стершимися за столетия буквами: "Pro Infinito". У Стефана — точно такое. Он снимает его вслед за братом и рядышком кладет на песок. Сжимают ладони, обнимая друг друга. Солнце поднимается выше, выглядывая из-за края земли. Зевает заспанно и неохотно. Кожу начинает щипать, печет все сильней. Как будто кто-то невидимый снимает ее слой за слоем. Еще мгновение, и оба вспыхнут, будут гореть, как пропитанная маслом бумага. — Вот и все. Я люблю тебя, брат. — Все дороги сводились сюда. Я люблю тебя, Деймон.