Forever Young

— Зачем нам этот мальчишка? — капризно надувает пухлые губки, в которые Клаус тут же вгрызается больно до крови. Она гнется навстречу ладоням, что ложатся ей на лопатки. — Не болтай, Катерина, — его клыки, как кинжалы, пронзают яремную вену. Она вздрогнет от других — обжигающих — губ у себя на ключицах. Мальчишка. У него озорная улыбка маньяка и прищур, от которого мурашки — врассыпную по коже. Он — ручная собачка бессмертного волка. Он — его очередная игрушка. Как, впрочем, и сама Катерина. Уже столько веков. — Я не думаю... — Он не просит, чтобы ты думала, Кэтрин. Мы оба не просим, — Кай щурится в ответ на шипение и резко толкается в упругое тело. Она со стоном подается навстречу, когда Никлаус сжимает шею мальчишки. Губами обхватывает острый кадык и прижимается сзади, ее отпуская. Притянет за пояс мальчишечье тонкое тело. Прикусит плечо. — Поласкай его снизу губами, — тяжелые руки жмут ей на плечи, принуждая/прося опуститься. Перед этим безродным... она. На коленях. Кай Паркер дрожит и с губ роняет рваные хрипы, когда Клаус движется в нем, подстраиваясь под ритм, в котором ртом ласкает мальчика Катерина. — Кончи. Прямо сейчас. Для меня, — выдыхает, кусая за мочку, рычит. Кай выплескивается тут же ей в глотку и на ноги поднимает рывком, целуя пунцовые солоноватые губы. — Прекрасна, — шепчет Кай, пока Клаус разрывает свое же запястье, чтобы сегодня не дать им умереть. * На рассвете Кай Паркер отправится к ведьме Беннет — сыграть в игру под названием "любовь". На рассвете Катерина Петрова вернется в особняк Сальваторе, чтобы головы братьям снова дурить и играть, как в шашки, переставляя фигуры на клеточном поле. По правилам, известным лишь ей. Клаус Майклсон вовсе не против. На рассвете он вернется к семье, чтобы снова строить планы завоевания мира и рвать глотки зубами, из груди непокорных доставать пульсирующие, истекающие кровью, как соком, сердца. Врагов укладывать перед домом ровным рядом. Пить, захлебываясь, прямо из вены, пьянея от пряного привкуса ужаса у него на губах. Поиграть в кошки-мышки с волчицей, заверить местную барби в том, что он покорен. Выпить с братом бурбона, может, вина. В подвалах оставалась пара бочонков. Флоренция, пятнадцатый век. Рассвет Ренессанса. И братья Медичи, что так и не захотели бессмертия, а жаль... — Как поживают игрушки? — Элайджа всегда холодный, бесстрастный. Так, точно первая смерть забрала у него что-то, отвечающее за эмоции, чувства. Руки вытирает белоснежным платком, равнодушно разглядывая младшего брата, с трудом продирающегося средь сплетения дум. — Лучше всех, — Клаус поднимает бокал, глядя, как солнце играет хрустальных, ломаных гранях. — Забавляются... я им позволяю. Отчего бы и нет? — Сальваторе и Беннет, ну да... Одного не пойму... ты убил каждого, кого эти двое любили. Клаус плечами пожмет, пробуя пряное, с горчинкой вино. Он знает, что эти двое вернутся с закатом. Сегодня, завтра, через месяц и год, через век, череду пыльных и скучных столетий. — Мы знаем толк в развлечениях. Ты можешь прийти и проверить. — Спасибо, не стоит, — Элайджа гнет тонкие губы, обозначая улыбку. — Вот Кол, я уверен... оценил бы подобный союз. Он возвращается из Австралии в январе или мае. — Действительно, — хмыкнет, обдумывая внезапную мысль. — Я ему позвоню.