Forever Young

— Элайджа. Я предупреждаю... У Клауса раздуваются ноздри. А еще от него нестерпимо разит бурбоном, кровью оборотней и ведьм. Конечно же, милой маленькой Ками, что с полувзмаха ресниц умеет залезть в самую черствую душу. И попутно — в штаны первородного дурака. — ... предупреждаю тебя. Это последний раз, когда в моем доме... У него пара золотистых волосов за пиджак зацепилась. У него кожа провоняла фиалками и какой-то тошнотворной ванилью. У него слишком много вызова прямо сейчас в бесстыжих свинцовых глазах, упрямо сведенных бровях и этом вздернутом подбородке. — ... ты пытаешься ставить условия. Пауза. Где-то за пределами дома, в Квартале — грохот десятков взлетевших на воздух жилищ. Или, может быть, всего одной приведенной в действие гильотины. Столетия назад такие возводили для монархов в Европе. Элайджа челюсть изо всей силы сжимает. Его ноздри трепещут. Одно движение рукой, и младший брат спиной врезается в резные перила. — Это я. Предупреждаю. Тебя. Его голос громче, может быть, всего на октаву, чем бывает обычно. Клаус... его ярость осязаема, она вибрирует и подступает, ее можно пощупать. Но отчего-то Клаус пораженно моргает, глотая все свои злобные фразы, которые пока еще не бросил в лицо. — Предупреждаю тебя спокойно, Никлаус. Клятва — "всегда и навеки", которую ты тоже когда-то давал. Не пустой набор звуков. Эта клятва священна. Этот дом никогда не был только твоим. И правила здесь _т ы_ не диктуешь. Мы решаем все вместе. Семьей. Я доходчиво сейчас объясняю? На самом деле он знает, что ходит по краю. Что стоит брату на миг утратить контроль, и ядовитые клыки вспорют горло. И яд гибрида убьет даже такого тысячелетнего монстра, как он. На самом деле он знает и главную слабость того, кто в непомерном тщеславии требует звать себя королем. Требует, чтоб пред ним склонялись бессмертные и мотыльки-однодневки, чтобы кланы его признали вождем, а предки — не меньше, чем главой древнейшего монаршего рода. Так, как он склоняется лишь перед одним. За закрытыми дверями в одной только комнате их огромного дома. Тайна, похороненная под сотней печатей. Тайна, неведомая больше никому из семьи. — Ты раздражен... — Никлаус игриво дергает бровью и игнорирует хватку, сжимающую горло сильней, дробящую гортань, перекрывающую ход кислороду. Он все равно не нужен ему — этот воздух. Скучный, спертый и пыльный. Дольше, чем тысячу лет. — Я не хочу больше чувствовать на тебе этот запах. Элайджа отходит, оправляя манжеты и узел галстука, что почему-то сбился под ухо. Никлаус веселится все откровенней: — Почему ты решил, что вправе _м н е_ диктовать? — Потому что я — тот, кому ты не будешь перечить. Конечно же, спорно. За подобные речи Клаус Майклсон сотнями отправлял к праотцам, предварительно развесив внутренности по кустам и заборам. Как украшение к грядущему Рождеству. Сейчас он лишь склоняет голову набок, разглядывает брата с любопытством, от которого мерцают глаза. Напоминающие бесконечно далекие, непостижимые звезды. Холодное пламя. Пожирающий все без остатка огонь. — Только не говори, что ревнуешь. — Природная брезгливость. Ты меня знаешь. Элайджа уходит прочь, на балкон. Туда, где звуки ночи и освежающий ветер, уносящий прочь эту едкую вонь. Уходит прочь и долго вглядывается в черное высокое небо. Никак не получается вспомнить — каким оно было тысячелетие назад? Когда они были людьми. Когда не играли, а жили.