Forever Young

— Люсьен... Эйфория растекается по венам при одном лишь взгляде в эти глаза того же оттенка, что любимый выдержанный виски древнего гибрида. Люсьен. Его гладкая матовая кожа, по которой так приятно было скользить пальцами и губами очень давно - почти тысячу лет назад. Тогда его волосы были длиннее и взгляд не отсвечивал обидой и упрямством в неясной пропорции. — Никлаус Майклсон. Чертовски долго искал тебя, друг мой. Гибриду чудятся насмешка и вызов и в странном блеске его зрачков, и в легком изгибе чувственных губ. Губ, что когда-то хранили вкус земляных орехов, которые так любил испуганный мальчик-слуга. Мальчик, что стал первым вампиром, обращенным древними. Просто потому, что Клаус не смог устоять, не смог отказаться, не смог даже допустить мысли о том, что однажды его просто не будет. Люсьен. Он стал другим за столетия, потраченные гибридом в попытках вырвать из памяти, жить дальше. Более взрослым. Циничным, быть может. Беспокойство гложет где-то внутри вместе с иррациональным желанием смять эти губы губами, освежить в памяти все, что так и не удалось стереть, залить тоннами человеческой крови, забить десятками тысяч разорванных глоток. Ехидный голосок глубоко в голове тихонько шепчет на ухо, сжимая затылок ледяными пальцами: "Люсьен - твоя слабость. Твой первый из многих. Самый первый из линии вампиров. Самый нежный... Сладкий, как карамель, которую так любит Ребекка..." Отмахивается от назойливого жужжания, обхватывая вампира за плечи. Тянет за собой в гудящий десятком голосов дом, где вечеринка в самом разгаре, где плещется в бокалах алкоголь и музыка рвет перепонки. — Как же я рад тебя видеть... Люсьен идет по комнате, останавливаясь там и тут, знакомясь, расточая улыбки и комплименты. А у Майклсона в горле пересыхает от отчаянного желания (инстинкта даже) вырвать сердце каждому, кого тот касается пальцами, что зарывались когда-то в его длинные волосы. После того, как гость ощупывает задницу третей по счету длинноногой модели, нервы сдают. Ладонью за шею и на террасу, как провинившегося мальчишку. — Как это понимать, Люсьен? В моем доме? — Это ты оставил меня, Ник, позволь уж напомнить. И когда болезненная улыбка словно гримаса искажает такое красивое лицо мальчишки (и теперь, тысячу лет спустя, он - мальчишка), Клаус вдруг вспоминает. Как вспышки в мозгу. Вспышки, что ослепляют, сжигая радужку. Тяжесть смуглого тела, придавливающего к простыням, накрывающего подобно теплому одеялу. Губы, скользящие по плечам и шее, отзывающиеся дрожью в каждой клеточке тела. Губы, сбивчиво шепчущие в затылок: "Никлаус... Ник... мой Ник..." Вскидывает брови насмешливо, вглядывается в пропитанное болью лицо. Десять столетий прошло, а Люсьен не забыл. Не простил. Ни трусливого бегства под покровом ночи, ни затянувшуюся на тысячу лет игру в прятки. Он был самым первым. Любимым. Единственной слабостью неуязвимого древнего. — Я не буду оправдываться, Люсьен. И умолять не стану. Ты можешь закрыть за собой дверь прямо сейчас. — О, да. Я могу... Вот только... - сжимает губы и прикрывает глаза на секунду. - Я не затем искал тебя так долго, чтоб уходить. И сердце Клауса Майклсона, что не билось в груди очень и очень давно, вдруг вздрагивает, сильно ударяясь о ребра.