Forever Young

— Я здесь не ради шоу, Клаус. У меня проблема, а ты не отвечал на телефонные звонки... Она злится, наверное, потому что эти скрещенные на груди руки и чуть прищуренный взгляд, что так и мечет в него раскаленные стрелы, древний знает слишком уж хорошо. Но мысли путаются, сталкиваясь друг с другом, сплетаются в какой-то затейливый клубок, который, он точно это знает, никак не распутать, не разрубить даже. И дело не в девчонке, что возомнила себя его лучшим (читай - единственным) другом, не в ее навязшей на зубах заботе, а в глазах, что следят весь вечер, сканируют, прожигают затылок, вышибая слова из головы, иссушая вены. — Кто этот тип, что смотрит на меня, как на ягнёнка? Старый друг? Наверное, в другое время и в другой обстановке он удивился бы проскользнувшим в голосе ноткам ревности, но сейчас... "Старый друг..." Мальчишка, которого он не видел 10 веков. О котором запретил вспоминать. Мальчишка, что растворился однажды в вечерних сумерках, чтоб никогда больше не вернуться к создателю. Мальчишка, который целовал так жарко и хотел так многого. Мальчишка, губы которого заставляли звезды взрываться в голове. Мальчишка, что накрывал своим телом, как одеялом. Мальчишка, который хотел быть всем его миром... — Старый знакомый, не более. Передергивает плечами так небрежно, будто одно лишь это имя - Люсьен - не заставляет почувствовать горечь на языке и жар, разливающийся под веками. Он знает, что тот слышит каждое слово, и ухмыляется мысленно, слыша нарочито-обиженный голос: — Старый знакомый? Ты меня обижаешь! "Старый знакомый..." Тот, кто был ближе любого из братьев. Тот, кто знал настоящего Никлауса Майклсона - того, кем он был тогда, на заре эпохи бессмертных. — Он может слышать нас? Он... - Камилла распахивает глаза так широко, что в них можно рухнуть, не удержавшись на месте. Клаус вновь пожимает плечами, когда из-за спины доносится насмешливый голос, пускающий мурашки от затылка вдоль позвоночника... — Глухой? Нет, как раз наоборот. Побочный эффект, унаследованный от Ника. Он веселится, наверное, зная, как это "Ник" скребет изнутри горло гибрида, и каждый вдох - будто пытка. Он не слышал своего имени, выговариваемого этими губами целую вечность. Десять вечностей, если точнее. И забыл, просто забыл, каково это - несколько букв, выдыхаемых его губами чуть хрипловато, ... обещающе... И он чувствует на губах пряный вкус вина, которое Люсьен цедит весь вечер, раскатывая на языке. — Ты обратил его когда-то... - понимающе тянет Ками, а смех вампира будто кожу сдирает... — Бери шире, детка. Я был первым. Первым из всех. Самым первым... Все остальные были уже потом... Первым. Он выделяет это слово снова и снова, подчеркивает, акцентирует и... упрекает быть может? "Я помню Аврору, Ник! - Кричит это красивое лицо. - Я помню, как ты целовал ее плечи, прижимая к стене в замке графа. Я помню, что ты отказался от меня ради избалованной истеричной девчонки..." Если бы все было так просто... — Ты слишком переоцениваешь этот случайный факт, друг мой. - Спокойно и тихо, будто и нет этих иголочек, пронзающих кожу, отравляющих кровь ядом давно позабытой нежности. Зачем ты приехал, Люсьен? Он знает, что не спросит. Не сможет спросить. Быть может, это просто случайность - нелепое совпадение, насмешка судьбы. Быть может, Люсьен заскучает и уедет из города уже на рассвете? Быть может, он и выставку покинет вот-вот, и не дойдет до картины в самом конце. Картины, на которой... — Я знаю тебя! - И потрясенный выкрик Камиллы прерывает мысли гибрида, заставив удивленно уставиться на нее. - Ты... ты рисовал его, Клаус. Я видела в твоей мастерской. И там, в конце коридора... — Ками, заткнись... - Тихое шипение сквозь зубы, и не нужно оборачиваться, чтобы понять - усмешка на лице за спиной становится шире, ехиднее... — Ты рисовал меня, Ник... Какая хорошая память. "Десять веков..." - кровь колотится в висках, когда горячие ладони опускаются на плечи, прожигая несколько слоев одежды. — Есть ли надежда, что ты тоже скучал? И стена, которую оба так усердно возводили все эти десять столетий, рушится под ноги, будто размытый морем песок, когда губы Люсьена касаются твердой щеки древнего.