Мне уже не больно

— Леш, как ты относишься к гостям? — захожу я издалека, пока брат крутится возле плиты в неизменном цветастом фартуке, доделывая субботний ужин. Я возвращаю чашку на стол, разглядывая свое пляшущее кривое отражение в лужице чая на донышке. Оно украдкой мне улыбается. — Гостям? — переспрашивает Лешка, рассеянно оборачиваясь и со смаком слизывая с деревянной лопатки томатный соус. — Фу, блин, — досадливо морщусь. — Я же потом эти макароны есть буду. — Здрасьте, приехали! — Лешка укоризненно тычет лопаткой в мою сторону. Впрочем, по ухмылке я понимаю, что он находится в хорошем расположении духа, а значит, ни в чем не откажет. Его открытость в свое время меня и разбаловала — я с детства научился распознавать те моменты, когда Леша размякает, как кусок сливочного масла на сковороде, становится податливым и легко внушаемым. — А я ведь твой брат. Родной, между прочим. — Ага, что естественно, то не безобразно, — язвительно бормочу, осторожно откатываясь назад — с размахом это не позволяет сделать маленькая кухонька нашей двушки — и дергаю на себя дверцу холодильника. Старичок «Минск-126» недовольно крякает и перестает громогласно урчать, но ровно до тех пор, пока я не достаю вишневый йогурт и не захлопываю дверцу. Непонятно еще, как вся эта допотопная техника девяностых, доставшаяся нам вместе с квартирой, до сих пор нормально холодит, греет, поджаривает и стирает. — Ку-у-да? — Лешка замечает, что я отколупываю ногтем крышечку йогурта, и закатывает глаза, поворачиваясь к навесной полке со специями. Гремит склянками, разглядывая этикетки и выискивая кориандр. — Сначала горячее. Потом все остальное. Интересно, он замечает хоть иногда, что в точности копирует мамины фразочки и интонации? Я корчу брату недовольную рожу, демонстративно отставляя йогурт к солонке, и возвращаюсь к своему вопросу: — Так что насчет гостей? — Хочешь кого-то пригласить? Сюда? — Лешка фыркает, но со своего места я вижу только его вихрастую темно-русую макушку, склонившуюся над банкой со специями, поэтому о выражении его лица остается только догадываться. — Небывалая социальная активность! Кто тебя покусал? — Ты. — Остряк. В меня прилетает кухонное полотенце. Лешка прислоняется поясницей к кухонной панели и слегка сощуривается. Я знаю, о чем он думает. О том, что я два года провел в одиночестве, не подпуская к себе никого из старых школьных приятелей. О том, что мне наверняка понадобилось немало времени, чтобы хотя бы представить моих новых друзей — на секундочку, людей богатых и привычных к роскоши — в нашей мизерной квартирке с бестолковой планировкой и обоями советского образца. — Я позвал их на завтра, — сознаюсь спустя несколько секунд обоюдного молчания, прерываемого лишь треском подгорающих макарон. — Хорошо. Честно, я благодарен Лешке. За то, что он тут же отворачивается к пресловутой сковороде с испорченным тефлоновым покрытием, поганящим любую еду, и не давит пафосных фраз. Вроде «горжусь тем, что ты переборол свою замкнутость» или «ты не мог сделать мне лучшего подарка, братишка». Он просто бранится, отскребая склеенные спагетти от дна, и делает вид, что не замечает, как моя рука медленно ползет по столешнице в сторону йогурта. Лешка это Лешка. Он всегда знает, когда надо промолчать.

***

— Алексей Григорьевич, куда продукты поставить? Я не сомневался в Ульяне. Она влетает в квартиру энергичным вихрем, стряхивая кеды на коврике и расстегивая лимонно-желтое пальто. Крутится перед массивным зеркалом в прихожей, поправляет и без того идеально лежащие длинные волосы, ворчит на Вика, втаскивающего два доверху набитых пакета из «Азбуки вкуса». Из-за плеча последнего робко выглядывает Гришка, и я замечаю, что он тоже не с пустыми руками — притащил прозрачный герметичный лоток с пирожками, наверное, от бабушки, у которой гостил на неделе. Лешка пялится на эмблему на пакетах с едва скрываемым смущением и неловко чешет пятерней в затылке. Нам продукты из таких магазинов не по карману, но не объяснять же ему прямо сейчас, что с Ульяной бесполезно спорить, а отказываться от ее покупок и вовсе чревато скандалом. — Кухня налево, — быстро нахожусь я. — А руки помыть — направо. Гришка вручает мне лоток с пирожками, а сам забирает у Вика пакеты, пока тот неуклюже вытряхивается из куртки. Вроде бы ничего удивительного, но этот мальчишка внимателен к окружающим на сотую долю больше остальных. Мы с ним перемещаемся на кухню, сваливая продукты на столе, и у Лешки наконец-то находится, чем занять беспокойные руки. Он принимается методично расфасовывать сыр, помидоры, какие-то баночки с соусами, пирожные, зелень, мясо и куриные котлеты. Лешин взгляд на секунду поднимается на меня, и он мрачно вскидывает брови в манере «Серьезно? Азбука, черт подери, вкуса?» Я делаю круглые глаза — «молчи!» — и поскорее выкатываюсь из кухни. Гришка, в коридоре дожидающийся, когда Вик и Ульяна в ванной вдоволь поспорят о том, кто кого забрызгал жидким мылом, делает вопрошающий кивок головой в сторону кухни. Даже без знания языка жестов я понимаю, о чем он. — Леша всегда с большим трудом дорогие подарки принимает, — сообщаю тихо. Я тянусь вперед и мягко пихаю сжавшегося Гришку в плечо. Тот в ответ слабо улыбается. — Да не переживай ты так. Вы его не обидели. Просто смутили немного… Ничего, ему полезно. Спустя полминуты из ванной выходит Вик, многозначительно закатывая глаза. — И что вы думаете? Эта женщина меня выгнала.

***

Мы сидим на ковре в моей комнате и собираемся пропустить пару кругов «правды или действия». Честно, еще пару месяцев назад я бы даже мысли не допустил, что соглашусь на такую избитую попсовую игру. Ульяна сидит под столом, прислонившись спиной к теплому блоку компа. Вик развалился на животе между столом и кроватью, а к шкафу, сиротливо подобрав под себя ноги, прижимается Гришка. Возле него лежит огромная коробка с пиццей, которую Лешка принес нам только что из местной кондитерской за углом. Сам я сижу, привалившись к кровати, и гипнотизирую коробку, источающую умопомрачительный запах курицы и поджаристой корочки, жадным взглядом. По условиям игры кусок достанется только тем, кто успешно справится с заданием. — Чур, я первый! — заявляю я, пока Ульяна не нацелилась на парней. — Есть хочу дико. — Ладно, — легко соглашается она, утыкая взгляд куда-то поверх моего плеча. — Правда или действие? — Правда. — Как-то скучно для начала, — фыркает Вик, устраивая подбородок на сложенных руках. — Скучно — загадывать мне «действие», — парирую я. — Что я тебе интересного сделаю, сидя? — Воскресенский. Ты что, бросаешь вызов моей фантазии? — губы Вика растягиваются в такую коварную ухмылку, что я мгновенно про себя решаю: нет, не хочется. Ульяна из тени подстолья корчит мне забавную рожицу, передразнивая Виктора. — Ладно, — тот картинно вздыхает. — Уль, задавай этому сачку вопрос. — Тебе кто-нибудь нравится сейчас? — выпаливает Ульяна, почему-то отклоняясь глубже в тень. Я вижу из-под поверхности письменного стола только нижнюю часть ее лица, хитро улыбающиеся губы и их напряженные уголки. Голубые глаза Гришки удивленно распахиваются, а Вик громогласно хохочет, так что трясутся его плечи, и ехидно комментирует со знанием дела: — Девчонки. У меня вопрос такой бурной реакции не вызывает, только легкое недоумение. Нравится? В смысле, как девушка? В голове немедленно формируется догадка о Каринке, которая могла подбить Ульяну на допрос с пристрастием. — Ну... — я дергаю за завязку своей толстовки и задумчиво хмурюсь. В прошлой школе я как-то встречался с девушкой из параллели. Нас неожиданно, сальными шуточками и намеками в кругу общих друзей, свел мой бывший приятель, и я, ведомый волнующей новизной, сперва был даже этому рад. Но длинноногая красивая брюнетка с головой, забитой только косметикой, модными журналами и мечтами о жизни в Париже, она быстро наскучила, и мы с ней превратились в блеклое школьное клише — баскетболист и королева класса. Когда она настояла на том, чтобы перейти на новый уровень, я уже не чувствовал ничего, кроме естественного возбуждения, вызванного тесным контактом тел в ее кровати и дерганным бестолковым — для обоих это было впервые — ерзаньем под одеялом. Через месяц, когда уже я ей наскучил, меня бросили. — Не знаю. Я смотрю на Гришку, который отвернулся к окну, пытаясь скрыть румянец жгучего смущения на щеках, и неуверенно говорю: — Наверное, нет. Виктор смотрит на меня со странным многозначительным прищуром, а Ульяна смещается чуть ближе, шурша валяющимися под столом черновиками по физике. Я буквально чувствую, как в комнате, спустя час веселой болтовни и нашего непринужденного гогота, повисает неловкая тишина. — Совсем-совсем? — Ульянин голос звучит неестественно тихо по сравнению с тем, каким я привык его слышать. Она откашливается, наклоняясь к свету, а потом добавляет уже веселее с ухмылкой на губах: — Даже я? Виктор вдруг дергается, приподнимаясь на локтях, и, пока я замираю, сбитый с толку подобным вопросом, оглядывается на Гришку и делает ему страшные глаза. — Слушай. Пойдем, покурить выйдем? — Вик поднимается на ноги, подлетает к нему и поднимает чуть ли не за ворот вязаного свитера. Гришка трясет головой в знак согласия, краснеет еще больше и неловко оступается, задевая дверцу шкафа: зеркало в ее расшатанной рамке мелодично брякает. — Давно уже хочу. И тогда до меня доходит. Я бы не назвал себя тормозом, но сейчас, когда Вик и Гришка выходят в коридор, захлопывая за собой дверь, я понимаю, что иногда бью рекорды в медлительности мыслительного процесса. Ульяна выбирается из-под стола, поправляя светлые волосы. Я все еще считаю, что ее прическа идеальна, и она зря каждый раз тянется заправить непослушно выбивающуюся из-за уха прядь. В горле у меня пересыхает, а сердце екает, будто я узнаю о чьей-то симпатии в первый раз в жизни. Но сейчас все иначе, верно? Я колясочник, который только встать сможет спасибо, если лет через семь. Я уже не тот парень из школьной сборной, который на переменах находится в центре самой оживленной веселой компании. С кем уж точно кто-то из девчонок втайне хотел бы встречаться. И осознание того, что Ульяна смотрит и, очевидно, с самого начала смотрела на меня, не обращая внимания на факт парализованных ног, претит мне и одновременно сбивает с толку, вызывает чувство легкой волнительной тошноты и отзывается приятным томлением в грудной клетке. — Так и не ответишь? — Ульяна на четвереньках подбирается ближе, и озорно сверкающие глаза с лучистыми морщинками веселья в уголках оказываются совсем близко, как и ее запах — яблочных духов, такой ненавязчивый девичий аромат. — Неужели, — она театрально ужасается. — Я все-таки страшная? Я смеюсь над выражением ее лица. Если Ульяна и была смущена минутой назад, то теперь она все та же веселая умеющая непринужденно рассмеяться над собственной неловкостью девчонка. Которая определенно не может не нравиться. «Так оно и происходит, верно? В один момент, легко и быстро». — Ты набиваешься на комплимент, — замечаю я, расплываясь в дурацкой самоуверенной ухмылке. — Зато ты все еще думаешь, что выглядишь мило, когда вот так улыбаешься! — не остается в долгу Ульяна. Я вижу, что мы соприкасаемся коленями и чувствую ее теплый смешок. — Ты меня тогда обманула, в спортзале, — заявляю, отталкиваясь одной рукой от кровати, чтобы потянуться ближе, а другую кладу ей на затылок. Мои пальцы запутываются в мягких локонах. Зеленые глаза напротив искрятся весельем. — И сейчас обманываешь. На тебя ведь действует. Мне хватает незначительного наклона вперед, чтобы ее поцеловать. Наши губы соприкасаются очень мягко и трепетно, Ульяна тянется ближе, чтобы опереться ладонями о край кровати и удобнее склонить голову — целуется она явно круче моей бывшей и единственной до настоящего момента девушки. Я думаю о том, как это непривычно, целоваться в своей спальне, в нескольких метрах от вертящегося на кухне брата, который с ума бы сошел, узнай, чем я сейчас занимаюсь. Думаю о том, что поцелуй этот теплый и нежный, каким и должен, наверное, быть. А больше ни о чем не думаю, расслабляясь от чувства легкой будоражащей радости и довольства, поднимающихся внутри. У Ульяниного гигиенического бальзама шоколадный вкус, и я, совершенно это не контролируя, провожу языком по ее сладкой верхней губе. Пустой желудок сводит, и в животе у меня утробно урчит. Ну, вот так всегда. Спасибо за неловкость, глупый мешок мышц. Ульяна отстраняется и прыскает, утыкаясь лбом мне в плечо. Наши грудные клетки поднимаются в унисон, я чувствую ее гулкий смех чуть ли не всем телом. — Надо уже начать эту пиццу, — ехидно бормочет Ульяна. — Хорошая идея... Но, Уль, — я чувствую, как она улыбается мне в шею, широко улыбаюсь сам и на всякий случай уточняю, силясь не рассмеяться: — Если ты об этом подумала, я честно не собирался тебя есть.

***

Перед первым уроком в понедельник кто-то включает телевизор, и его мерное бурчание создает шумовую завесу, сквозь которую я не слышу, о чем Карина шепчется у доски с Дублем. Но, судя по ее недовольному лицу и угрюмым взглядам, то и дело обращающимся в нашу сторону, явно обо мне. И явно не в позитивном ключе. — Куда смотрим? — спрашивает Ульяна, присаживаясь на край моей парты. Ее плиссированная юбка сегодня лимонно-желтого цвета, и я на мгновение задумываюсь, не сшили ли ее на заказ? По крайней мере, не видел ни у одной девчонки формы такого смелого цвета. — На Каринку, вестимо, — Вик кладет на стол несколько учебников и устраивает на них подбородок, щурясь, как довольный кот. После того, как они с Гришкой в субботу вернулись в комнату, полчаса проторчав неизвестно где, он только и делал, что многозначительно улыбался и что-то ворковал сладким голоском Ульяне на ухо. — Она сейчас дырку в Нике проделает. Извелась вся. — Она мне заявила, что мы больше не подруги, — фыркает Ульяна, болтая ногами. Мыски ее туфель задевают висящий на крючке через проход портфель Громова, но я подозреваю, что остающиеся от этого пыльные полосы доставляют Уле эстетическое удовольствие. — Если бы Никита стал встречаться с Каринкой, я бы не стала отказываться от нашей с ней дружбы так легко. Парни не стоят этих ссор. — Вот это ничего себе, — закатываю глаза, откидываясь на спинку коляски. Карина, к счастью, в этот момент демонстративно берет вяло сопротивляющегося Дубля под локоть и ведет прочь из кабинета, судя по всему, желая оставить меня один на один с чувством вины. Которого нет. — Я бы в любом случае не стал с ней встречаться. Карина просто любит игрушки. Новые игрушки, которые отличаются от уже приевшихся богатых и прямоходящих. Вик широко зевает: — Вот. Теперь и ты поднабрался опыта, юный падаван. Назойливой трелью врывается в класс через распахнутую дверь эхо второго звонка, и Ульяна соскакивает с парты. У ее класса урок будет этажом выше, поэтому она быстро меня целует, оставляя вкус своего шоколадного бальзама, и, весело подмигнув — «не парься» — убегает в сторону лифтов. Я облизываю губы, размышляя над тем, чем принципиально отличаются обычные поцелуи от поцелуев с языком. Вторые слюнявее, но вроде как ощущений вызывают гораздо больше. В том числе там, где не надо бы, когда ты в школе и у тебя намечается сдвоенная алгебра. — Герой-любовник, ты спустишься к нам, смертным, на землю? — Виктор само ехидство. Его глаза сверкают из-под полуопущенных светлых ресниц бесноватым огнем. Он так воодушевлен зачатками романтики между нами с Ульяной, что не может спокойно просидеть пять минут без расспросов и шуточек. — Я с тобой, — отзываюсь, закатывая глаза, и буркаю, недовольный тем, что меня отвлекли от приятных мыслей: — Любимый. — Какая фамильярность! — Вик пихает меня под бок, я не остаюсь в долгу, и у нас занимается неуклюжая потасовка. Борьба, с какой стороны ни взгляни, выходит нечестной: у Вика острые локти, от которых остаются здоровенные синяки под ребрами. В класс возвращаются Карина и Дубль, на их лицах, даже на обычно меланхоличном Дубля, написано какое-то нездоровое волнение, поэтому я останавливаю Вика, кивая в сторону двери: — Чего это они? Вик перестает пихаться и супится, сдвигая брови к переносице. — Алик даже Каринку с ее проблемами заткнет. Явился. Я не отрываю взгляда от двери. Все сторонние мысли тут же вылетают из головы, шутливая беззаботность сменяется ожиданием с примесью невольного нервозного волнения. Сначала в класс стремительно влетает Ромашка, за ним решительным широким шагом — Громов, но у пустующего учительского места оба замедляются и, переглянувшись, в нерешительности останавливаются, чтобы уступить дорогу. Алик, высокий худощавый блондин, заходит в класс как-то навытяжку, но, если бы у других такая осанка и решительный разворот плеч смотрелись бы неестественно прямо, то при взгляде на него не возникает ощущения неправдоподобности. Он не сует руки в карманы форменных брюк, не придерживает ими школьную сумку и не складывает на груди. Идет между парт медленно, с ленцой, не глядя ни на Ромашку, ни на Громова, ни на одноклассников — уставившись в окно, будто в помещении никого, только праздно воркующий телевизор, включенный на канале новостей. У него очень выразительные черты лица: ярко очерченные высокие скулы, ровный разлет бровей — на полтона темнее самих волос. Чувственные губы, ровный нос, небольшая ямка под нижней губой. Серые глаза, но не как у меня, темные, а почти прозрачные. И взгляд исподлобья, самое в нем примечательное, мрачный полный отрешенной задумчивости взгляд, словно говорящий собеседнику: Алик одновременно и здесь, и где-то глубоко в своих мыслях, как если бы он был слишком недоволен тем, что происходит вокруг, чтобы постоянно осознанно присутствовать в настоящем. Есть ли в этом человеке хоть в половину от той агрессии и пылкой несдержанной ярости, которую ему приписывают? Потому что, глядя на Александра Милославского, я вижу бесконечно усталого человека, в напряжении бредущего к последней парте и едва заметно кривящегося при любой попытке Громова к нему обратиться. «Оставь меня». «Притворись, будто меня здесь нет». Вот, что сквозит в каждом его движении. Но Вик наклоняется к моему плечу и тихо шепчет, чтобы не услышал зависающий в игрушках айфона Триплет: — Не обманывайся.