Мне уже не больно

Если ад существует, то он наверняка покажется приятным местечком по сравнению с реальностью, в которую меня выбросило после воскресной встречи с Аликом. Полной невысказанных желаний, смятения, мучительной бессонницы в рое беспорядочных мыслей и пробуждений с гудящей головой. И мне становится смешно от моих недавних убеждений, будто я все забыл. Нет. Ни черта. Алика не вымыло из мыслей, он все время выжидал на задворках сознания, чтобы ворваться в мою голову и принести с собой привычные хаос и разрушение. Мне звонит Катя, приглашая на выставку современного искусства, но я настолько брезгую ложью и умалчиванием, что невразумительно мычу про то, что не хочу сейчас с ней видеться. Я не рассказывал ей про Алика. И вряд ли когда-нибудь расскажу. Мне звонит Дубль, предлагая выкупить на его деньги сеть из трех мелких кафешек на окраине города и заправлять ими вместе, переименовать и построить несколько новых заведений поближе к центру. Ему я честно отвечаю: «Поль, не в состоянии я сейчас думать о стартапах и играх в малый бизнес». Мне звонит Вик и говорит серьезным едва не срывающимся на рык голосом: — Я хочу раскроить придурку череп... Что ты молчишь, Воскресенский? Я же знаю, ты виделся с ним уже. — И что это тебе даст? — отзываюсь меланхолично. — А самое главное, что это даст мне? Я его простил, мне от него ничего не нужно. В том числе его страданий. — Я переживаю за тебя, — сознается Вик со вздохом. — Знал бы ты... Да я за тебя глотки готов рвать, Ник. — Я знаю, — усмехаюсь грустно ему в трубку. — Но тут действительно ничего не сделаешь. Уж точно не грубой силой. А потом в один из дней на выходе из подъезда меня окликает Антон. Он стоит, прислонившись к капоту своего лексуса, и вяло машет мне рукой. Я подкатываю к нему и спрашиваю устало: — Что, он снова за свое? Знаешь, ты ведь его беспроигрышное оружие. На кого тебя ни напусти, все сдаются без боя. Антон пожимает плечами. Снимает солнцезащитные очки, которые скрывали его заплывшую щеку и образовавшуюся гематому под глазом, и протирает их полой хлопковой майки. — Да нет, Алик с головой в подготовке к экзаменам, и он не хочет лишний раз тебя тормошить, — заявляет Антон с непривычной апатичной грустью, сквозящей в тоне. — Я так заехал, навестить. Честно, без наводок Алика, — Антон добавляет чуть обиженно: — У меня, вообще-то, и своя голова на плечах есть. Я не бесплатное приложение к Милославскому. — Да кто ж тебя обвиняет, — произношу примиряющим тоном и, невольно жалея его и теряясь от упадочного настроения Антона, которого ни разу не видел таким, спрашиваю: — Ты чего такой смурной? — У меня пиздец на личном фронте, — криво усмехается Васильев. — Раненых уносят с поля боя, отстреливаемся из последних сил. — Ульяна? — догадываюсь мгновенно. Она единственная не звонила мне в течение всей недели, и только сейчас я понимаю, что нежданное возвращение Алика и Антона напрямую коснулось и ее. — Угу, — Антон лезет в карман и достает красную бархатную коробочку, неловко подкидывая ее в руке. — Неудачный сюрприз сделал. Подъехал к ее дому... С цветами, музыкой, ну клоун натуральный. Она вышла на порог, посмотрела на меня. Строго-строго так посмотрела в глаза, потом на это посмотрела... Антон открывает коробочку, и я гляжу с немым удивлением на тонкое золотое колечко. — Ты охуел? — спрашиваю громко. — Ты ей предложение сделал, что ли? — Говорю же, неудачный вышел сюрприз, — простецки дергает плечом Антон и засовывает коробочку обратно в карман, глядя на то, как дети копошатся в песочнице на площадке неподалеку. — Короче, она захлопнула дверь у меня перед носом. Я все звонил и звонил, стучался, а потом ее отец выскочил в одном халате. С охотничьим ружьем. И что ты думаешь? Я с напускной серьезностью оглядываю Антона и произношу, едва сдерживая смех: — Ну, в тебе вроде нет дырок от пуль. — Да он мне все колеса прострелил на тачке, — отмахивается Антон, морщась. — Пришлось вызывать эвакуатор и обратно катить на такси. Тот еще псих, этот Климов. А Уля... Даже слова мне не сказала. — А что ты хотел? — спрашиваю с легким смешком. — Чтобы она тебе простила полтора года разлуки и радостно бросилась на шею? Антон смотрит на меня своими пронзительными зелеными глазами и тихо тянет: — Ну, ты же Алика простил. — Это не одно и то же, — благодушное настроение во мне тут же сменяется защитной холодностью. — А чем вы отличаетесь от простых смертных, позвольте уточнить? — хмыкает Антон беззлобно. — У вас любовь другого розлива? Внеземная и недосягаемая? Его сардонический тон больно колет под ребра. Но кто я такой, чтобы судить Антона. Ему крепко досталось, и вовсе даже не за дело, а за поддержку друга. Потому что он за Аликом, как и Вик за мной, отправится и в огонь, и в воду. — Я имею в виду, — поясняю спокойно. — Что это не одно и то же: простить и быть вместе, как и прежде. — Разумеется, не одно и то же, — вздыхает Антон и снова улыбается, скрываясь за этой улыбкой как за непробиваемой стеной. Надевает солнцезащитные очки, и тот другой, хмурый и расстроенный Васильев исчезает. — Но одно — неминуемое следствие другого. Жизнь нам, понимаешь ли, Ник, дана для ошибок. Никогда не стоит сомневаться, сделать ли ошибку. Лучше сделать, чем потом мучиться догадками — вдруг, подфартило бы, и то не ошибка была бы вовсе, а джек-пот? Жизнь одна, да и она короткая. К чему тратить ее на сожаление и сомнения? * * * Несколько дней размышлений, и вот я, плевавший на все доводы скептически настроенного рассудка, звоню Дублю и с придыханием сообщаю: — Выкупаем, Поль, выкупаем. Представляю, как вытянется лицо Смолова-старшего, когда он узнает, что его сын приобрел на последние деньги со сберегательного счета сеть паршивых закусочных на отшибе города. — Точно? — спрашивает Дубль с подозрением. — Как-то быстро ты перешел от «ничего не хочу в этой жизни» к решительному «а давай». — Мне посчастливилось поболтать с одним очень мудрым бродячим философом, — смеюсь беззаботно, прижимая трубку ухом к плечу и одновременно с этим пытаясь завязать шнурки на кроссовках. Слова Антона возымели совсем не тот эффект, на который он рассчитывал, зато сдвинули меня с мертвой точки жалости к себе и беспробудной меланхолии. — Только чур, моих будет десять процентов. — Офонарел?! — ревет Дубль мне в ухо так громко, что я чуть не роняю телефон. — Пятьдесят, чтобы чин по чину. — Да какой же это чин по чину? — удивляюсь. — Мы на чьи шиши выкупаем сеть? На твои. То, что я совладельцем стану и дела буду вести, бизнес-планы составлять худо-бедно с твоей помощью, цены мне не делает. — Сорок, — отрезает Дубль сухо. — Пятнадцать, — не уступаю с разыгравшимся азартом. — Тридцать, — вздыхает Дубль. — И даже не думай возражать. С первой выручки подумаем... Да когда она еще будет. Может, и делить нечего будет. — Заметано, — я смеюсь с немыслимым облегчением. И вовсе не из-за безумного плана попробовать себя на поприще малого бизнеса. Просто я думаю, отойдя немного от разыгравшихся не на шутку эмоций, что Антон чертовски в чем-то прав. И что Алик, сколько бы боли он мне ни причинил, научил меня главному. Вставать раз за разом на ноги и никогда не останавливаться. * * * Закусочные называются «На обочине», что мне кажется каким-то скрытым издевательством и явной нацеленностью на маргинальную целевую аудиторию и голодных дальнобойщиков, а позитивно настроенному Вику — отсылкой к Стругацким. Впрочем, когда мы заглядываем в отчетность, энтузиазма убавляется и у Лебедева. — Это они расходы с доходами перепутали?.. — уточняю робко. — Да нет, Ник, — вздыхает Дубль. — Это, что называется, познакомься с работой себе в убыток. Небось, ты такое только в задачках по школьному курсу экономики видел? — Никитос по большей части спал на этих уроках, — усмехается Виктор, разглядывая ровные столбики цифр. Он постукивает пальцем по странице. — Ладно, еще эти два заведения, они хоть как-то справляются. Но третье. Ужас, они вообще ничего не окупают! Я заглядываю в журнал и смотрю на адрес. Что-то шевелится в памяти. — А это случайно не... — Угу, — угрюмо отзывается Дубль, проводя рукой по встрепанным волосам. — Кажется, это возле мэрии. И прямехонько перед гаражами Пашки Минералова. Хозяин сети, лысеющий полный мужчина под пятьдесят, выходит из подсобки. Вытирает руки о замызганную тряпку и раздосадовано пожимает плечами. — С третьим заведением все плохо, — говорит он сосредоточенно что-то высчитывающему на калькуляторе Дублю. — Павел и его компания с нами не в ладах. Все делают, чтобы отпугнуть клиентов. То устраивают дикие гонки во время ланча прямо перед закусочной, то заявляются шумной толпой, занимают все помещение, ничего не заказывают и рубятся в карты. Рекламные щитки обдирают под ноль... Никакой управы на них нет. Я устал бодаться с ними, вот и продаюсь, пока по уши не влез в долги. Хозяин ничего не добавляет к этому, бормоча что-то невнятно себе в усы. Но мы прекрасно понимаем, что в случае с Пашей жаловаться властям бесполезно. Хотя бы потому, что его Минералов-старший не последний человек в среде управленцев, и любой скандал он может с легкостью повернуть против обиженной стороны. — У тебя же нет столько бабок, чтобы без ущерба себе набрать на устраивающую Пашу взятку? — осторожно уточняет Вик у Дубля. Тот отводит взгляд и с явным неудовольствием и уязвленной гордостью кивает. Я не готов сдаваться так легко. Мне в голову приходит совершенно безумная идея и, пока не передумал, я говорю спокойно: — Поль, все равно выкупаем. Дубль смотрит на меня с удивлением. — Допустим, с финансовым балансом двух заведений я разберусь, не зря отец меня этими делами стращал, — тянет он неуверенно. — Но я не той масти карта, чтобы вступать в открытую конфронтацию с Минераловым. — Я с ним разберусь, — заявляю, хотя едва ли зародившиеся в голове сомнения и мой внутренний настрой соответствуют решительности тона. — К тому времени, как сеть будет нашей, проблема будет улажена. Вик и Дубль переглядываются с одинаковым непониманием во взглядах. Хозяин заведения и вовсе негромко фыркает, даже не скрывая скептицизма. Я откатываюсь к дальним столикам, чтобы меня никто не услышал. Пока Вик и Дубль перешептываются, склонив головы над журналом с отчетностью, я достаю телефон и набираю нужный номер. Всего пара протяжных гудков, и Алик тут же отвечает: — Привет. Что-то произошло? Усмехаюсь невесело. Если бы он отвечал так же быстро, когда действительно происходило то, что меня убивало и выворачивало наизнанку. — Да, — говорю, поглядывая на наручные часы. — Можешь заехать за мной? Поговорить надо. — Конечно, — я слышу, как захлопывает Алик крышку ноутбука и отодвигает стул. — Называй адрес. * * * Александр Милославский, кажется, не может представить свою жизнь без королевского размаха. Потому что он отвозит меня в один из самых дорогих ресторанов города, даже не обращая внимания на мои вялые попытки возразить и предложение обсудить все на лавочке в ближайшем сквере. Какие уж тут лавочки, когда Алик катает на Мазерати и держит при себе платиновую «американ экспресс», хотя я сильно сомневаюсь, что подобную роскошь ему обеспечил на радостях отец. Олег Павлович не из тех людей, которые поощряют блудных сыновей за возвращение домой роскошными подарками. Но спрашивать, откуда у Алика взялись за полтора года средства, если он самовольно ушел с должности в компании, я не собираюсь. Быть может, это как-то связано с возмещением в судебном порядке ущерба, нанесенного Милославским. Я просто решаю не проявлять любопытства. В конце концов, дела Алика уже никак меня не касаются. — Платишь ты, — заявляю невинно, когда мы устраиваемся за столиком у окна. — Поэтому заказывай на свой вкус. Алик усмехается, открывая книжку меню. — Мне нравится, каким испуганным делается твое лицо, когда ты пытаешься вести себя стервозно, — замечает он, рассматривая раздел горячих блюд. Я слегка краснею и, хоть понимаю прекрасно, что в этой игре мне над Аликом верх не одержать, упрямо не поддаюсь на провокации: — Прекрати со мной флиртовать, иначе этот разговор закончится очень быстро. — Я флиртую? — переспрашивает Алик, удивленно вздергивая брови. А у самого в глазах искрится неприкрытое веселье. — Ты сам прекрасно знаешь, что делаешь, — говорю сухо и слегка подаюсь вперед, пытаясь заглянуть в меню. — Возьми мне еще... — Белое вино и цезарь с креветками? — спрашивает он, предугадывая мою просьбу. С ним же совершенно невозможно вести себя, как ни в чем не бывало. — Не волнуйся. Я не ошибусь с тем, что тебе нравится. — Алик... — произношу предупреждающе. Смотрю непроизвольно на хвост светлых волос, из которого на лицо Алика выбилось несколько непослушных прядей. Новая прическа чертовски ему идет. — Ладно, я больше не буду, — он нагло усмехается и жестом подзывает официанта. Пока Алик заказывает еду, я разглядываю шрам на его виске. Он не так заметен в дневном свете, льющемся через окно, но все же выглядит далеко не легкой царапиной. Официант уходит, и Алик снова оборачивается на меня. — О чем ты хотел поговорить? То, что мы наконец-то переходим к делу, немного меня расслабляет. Я откидываюсь на спинку диванчика и рассказываю про сеть закусочных, которую мы собираемся выкупать, и про проблемы с Минераловым, которые требуется уладить. Алик слушает внимательно и слегка хмурится, будто что-то прикидывая в уме. — Ты хочешь, чтобы я разобрался с Пашей? — спрашивает он наконец. — Это же в твоих силах? — уточняю с надеждой. — Конечно, — отзывается Алик небрежно. — Паша еще со школы задолжал мне за одну услугу. Я почему-то совершенно этому не удивляюсь. Не зря репутация Алика в стенах лицея была таковой, что все его чуть ли не до дрожи боялись. Он просто умел оказываться с помощью в нужное время в нужном месте, и умел требовать за это свои премиальные. — Тогда разберись с Минераловым, чтобы к следующей неделе у нас не было никаких проблем, — произношу это уверенно, потому что понимаю: я едва ли не единственный, кто может ставить Алику ультиматумы. Может, это и нечестно с моей стороны, но разве сам Милославский всегда играл честно? Алик слабо невесело усмехается: — И почему я должен выполнять твои прихоти? — Ты же меня любишь, — отвечаю ровно, прибегая к удару ниже пояса. Алик вздрагивает едва заметно и поджимает губы, но тотчас берет себя в руки и возвращает на лицо невозмутимое выражение. Хотя в его глазах, на самой радужке, теплится толика растерянного отчаяния, от которого мне становится невыносимо гадко. Но я не собираюсь его жалеть. Даже несмотря на то, что все во мне яро протестует против той грязной игры, которую я веду. — Хорошо, — Алик внимательно на меня смотрит. — Только у меня есть два условия. — Какие? — я напрягаюсь. — Первое: моих будет пять процентов от выручки, — заявляет Алик, переходя на сухой деловой тон. — Это еще почему? — возмущаюсь. Официант приносит мне вино, а Алику — чашку мятного капучино. Когда он отходит, забрав нервно смятые мной в процессе разговора салфетки, я спрашиваю: — Неужели, у тебя такой острый недостаток средств? Или отец не вернул тебе место в компании? — Вернул, — Алик довольно скалится и отпивает кофе. — Но я, знаешь ли, несколько заинтересован в том, чтобы нас с тобой связывало хоть что-то. Если мы не можем остаться друзьями, то пусть это будут деловые отношения. Я чувствую, как снова заливаюсь краской, и опускаю взгляд. — Ладно, на это я согласен, — бормочу негромко и тянусь к своему бокалу. — А второе условие? — Поцелуй меня, — требует Алик, и мне стоит огромных усилий, чтобы не выплюнуть то вино, которое я уже отхлебнул, обратно. — Прямо сейчас? — спрашиваю растерянно, поставив бокал на стол. Руки от волнения дрожат так, что ни секунды не сомневаюсь: любой физический контакт сделает то, что между нами происходит, в разы запутаннее. — Можем отложить на потом, если хочешь, — мягко произносит Алик. Я украдкой оглядываюсь. В ресторане только мы да пожилая пара в дальнем конце помещения, но они так увлечены беседой на быстром итальянском, что вряд ли заметят что-либо. Официанты тоже скрылись на время из зала. Нет уж, либо я сделаю это сейчас, либо изведусь в нервном ожидании неминуемого потом. Я тянусь к нему через стол, и Алик, во взгляде которого невольно мелькнувшее удивление тотчас сменяется чем-то обжигающе страждущим, резко подается мне навстречу. Закрываю глаза, когда чувствую прикосновение его губ, мягких, со вкусом кофе и мяты. Алик ловит мой растерянный выдох, на мгновение просто легонько целомудренно прижимается своими губами к моим, словно пробуя их на ощупь. И мне кажется, будто я ни на секунду не забывал, каково это. Что мое сердце забилось чаще от одного лишь осознания, что я делаю это снова, как мечтал каждую ночь, проведенную порознь. Несмотря на все попытки запереть эти мысли на задворках сознания. А потом Алик целует меня по-настоящему. Грубо и жадно, властно проникая языком в мой рот. Я одной рукой опираюсь о столешницу, чтобы не потерять равновесие, а пальцами другой зарываюсь в волосы Алика. Чувствую, как соскальзывает резинка с его хвоста, как мягкие пряди текут под моей дрожащей ладонью. Алик играется с моим языком, втягивает его себе в рот. Он обхватывает ладонями мое лицо, гладит пальцами скулы, нежно убирает волосы с моего лба. Больно прикусывает нижнюю губу, и я думаю отстраненно о том, что под ней наверняка назавтра созреет темно-лиловый засос. Я позволяю себе пропасть в этом поцелуе, отвечаю с пылом и невольной яростью, даю Алику понять, как сильно ненавижу его за то, что он лишил нас друг друга. Я позволяю себе не брать ответственность. Позволяю себе ни о чем не думать и наслаждаться. — Хороший мой, — шепчет Алик, отстраняясь и проводя носом по моей скуле. — Мне не нужны пять процентов, я и так сделаю для тебя все. Я уже выяснил то, что мучило меня всю неделю... Весь прошедший год, — он еще раз целует меня в удивленно приоткрытые губы и в бессилии опускается обратно на свое место. — Что ты мне соврал. — Когда? — спрашиваю рассеянно, приглаживая растрепавшиеся волосы и облизывая зацелованные влажные от его слюны губы. Я проклинаю себя за то, что реакции моего тела говорят обо всем красноречивее любых слов. Алик улыбается. Распущенные длинные волосы падают ему на лицо. — Когда сказал, что больше меня не любишь.