Мне уже не больно

На следующее утро во мне просыпается странное желание сварить нам обед на несколько дней вперед. Лешка уносится на работу, потрепав меня по волосам и попросив не громить сильно кухню. Василиса, подхватив сонную Ритку, отправляется на прогулку с подругами. А я достаю из холодильника овощи и рыбу, ставлю кастрюлю на газ и погружаюсь в процесс готовки. В каком-то смысле шинковка моркови и лука помогает отвлечься. Но с другой стороны я лишь больше погружаюсь в собственные мысли и понимаю, что любая попытка абстрагироваться от происходящего в жизни обречена на провал. Супу остается только докипать на плите, и почти сразу же, как я заканчиваю убирать картофельные очистки, раздается звонок в дверь. Я ни на секунду не удивляюсь, когда на пороге оказывается встрепанный чуть уставший Алик, принося с собой табачный дух и веяние дорогого парфюма. — Привет. Он вешает на крючок в прихожей куртку, разувается и по-свойски проходит на кухню. Садится за стол, кидая краткий взгляд на кастрюлю с супом, подбирает оказавшуюся лишней морковку и откусывает от нее. — Хочешь уху? — спрашиваю учтиво, подкатывая коляску с другой стороны стола. — Неа, спасибо. — Разобрался с Пашей? — Угу, — Алик затягивает хвост на затылке и смотрит на меня тем долгим внимательным взглядом, какой обычно предварял не самые легкие разговоры. — С тем условием, что я выиграю у него гонку. Паша жить не может без феерий и развлечений. Что же, пусть играется. Я в себе не сомневаюсь. Я закатываю глаза. Конечно, извечное самомнение Милославских. — Не пойму, у вас все решается через машины? — бормочу со вздохом. — Типа того, — Алик усмехается, а потом откладывает нетронутую сердцевину моркови на салфетку. Что-то в его взгляде подсказывает, что речь сейчас пойдет не о бизнесе. — Никит. Я понимаю, что то, что я сделал, фактически приговорило меня к существованию без тебя, — в его тоне что-то надламывается в сторону искреннего неприкрытого сожаления. — Эти полтора года были худшими в моей жизни, и в разлуке я осознал, что если бы ты поступил так со мной, это разбило бы мне сердце... Несмотря на любые хуевы благие намерения. Я просто понял, что есть вещи страшнее риска и шальных пуль. Это дни, в которых не было тебя. Его слова отзываются во мне острой мукой, они резонируют с каждым моим прерывистым вдохом. И мне хочется верить, что Алик действительно понял и прочувствовал то, о чем он сейчас говорит. Одно я знаю точно. Алик мог о чем-то умалчивать, но он никогда мне не лгал. — Но если мы любим друг друга, — продолжает он вкрадчиво. — Если ничего не исчезло и не было забыто... Разве не можем мы быть вместе? Я опускаю взгляд на свои скрещенные пальцы. — А что потом? — спрашиваю тускло. — Ты вновь исчезнешь с благими намерениями, когда случится нечто, что, по твоему мнению, будет мне угрожать? — Такого больше не случится никогда, — отрезает Алик твердо. Я усмехаюсь сардонически. — Алик, ты не можешь контролировать все на свете, — говорю я убежденно. Правда в том, что меня мучительно тянет к нему, я не могу почувствовать ни с кем другим и сотой доли того, что чувствую с ним. Но могу ли я доверять человеку, который не верит в мои собственные силы? — На тебе снова крупный бизнес, который сопряжен с бесчисленным множеством нюансов. В любой момент что-то может пойти не так. Кто-то может пытаться ставить палки тебе в колеса. И что станет тогда? Ты будешь отталкивать меня из раза в раз, пытаться сохранить меня в вакууме безопасности? Я не готов к такому. Я готов претерпевать любую самую адскую боль, когда ты рядом. Но когда тебя нет, даже крохотный толчок от судьбы кажется мне концом света. Алик поднимается на ноги. Огибает стол и садится передо мной на корточки. Берет мои ладони в свои и мягко гладит их большими пальцами, заглядывая мне в глаза. Серьезно, без доли иронии или хмурого упрямства. — Мой эгоизм не давал мне увидеть, что с трудностями умею справляться не только я... Но посмотри на себя. Ты мужчина, — говорит Алик просто и улыбается. — Прекрасный сильный мужчина, который достоин того, чтобы в него верили. Которого не пугает риск. Который способен защитить себя. Который не требует отношения к себе как к хрустальному хрупкому изделию. И, черт подери, моей главной ошибкой было то, что я этого не понимал. Я чувствую, как что-то в груди, сковавшее сердце, постепенно разжимается, позволяя мне дышать свободнее. Чувствую, как обжигают глаза невольно выступившие слезы. Алик приподнимается, чтобы обнять меня крепко-крепко, прижать к себе и прошептать на ухо: — Я не заставляю тебя ответить прямо сейчас. Но если ты захочешь дать мне шанс, то я тебе обещаю. Через любой пиздец, который нам будет грозить, мы пройдем только вместе. Конечно же, сразу я Алику ничего не отвечаю. Я еще не чувствую себя готовым к ответу, который изменит всю мою жизнь, и Милославский, этот новый резко повзрослевший Саша, относится к моему молчанию с удивительной чуткостью и пониманием. Он отстраняется, мягко улыбается и поднимается на ноги. — Приедешь на гонку смотреть? — спрашивает он. Я пожимаю плечами, улыбаясь ему в ответ: — Думаю, это событие соберет на каньоне не только весь наш старый класс, но и добрую четверть города. — Ты мне льстишь. — Не тебе. Минералову. Мы с ним в унисон весело и беззаботно смеемся, и я еду провожать Алика. Он надевает куртку, насквозь пропахшую табаком, отвечает на телефонный звонок сухим «Милославский, слушаю» и, махнув мне на прощание рукой, выходит за дверь. * * * На сегодняшнем приеме у врача мне позволяют постоять на костылях дольше обычного. И влажная от выступившего пота майка, участившийся пульс и режущая боль в отвыкших от нагрузки ногах ничуть не умаляют моего восторга. Жесткие валики впиваются, кажется, до самой плечевой кости, но то, что я могу выдержать уже целых пять минут, стоя на своих двоих, воодушевляет меня до широкой, ничем не омраченной улыбки. — Ник может попробовать сделать шаг? — любопытствует Ульяна у врача. Она вызвалась возить меня сегодня по делам, и теперь ходит по кабинету, робко поглядывая на меня поверх медицинского буклета. Не может привыкнуть к тому, что разница в нашем с ней росте резко подскочила до двадцати сантиметров в мою пользу. — Если сможет, я не запрещаю, — отвечает Ростислав Сергеевич, поглаживая светлую эспаньолку на подбородке. Когда наши приемы проходят тет-а-тет, он мне таких вольностей не позволяет. Чаще всего предпочитает гнуть меня на кушетке во все стороны и вить из моих ног морские узлы до тех пор, пока я не начну вопить и умолять о пощаде. А тут, видимо, решил устроить показательное выступление для Ульяны. — Ну, Никита. Дерзай. Я удобнее перехватываю левый костыль и чуть сдвигаю его вперед. Переношу вес на правую ногу, и тяжесть, которой наливаются мышцы, заставляет меня настороженно замереть. Я боюсь, как бы в такой ответственный момент голень не прихватило судорогой. Валиться на пол с высоты собственного немалого роста, когда на тебя с радостным ожиданием смотрит Ульяна, не лучший исход. Но тяжесть постепенно рассеивается, оставляя за собой лишь уже привычную слабую пульсацию боли. И тогда я делаю усилие, пытаясь передвинуть левую ногу. Резиновая подошва кеда скрипит по начищенному полу, носок ударяется в стык кафельных плит. Я сжимаю зубы, пытаясь продвинуть ногу дальше, и чувствую, как ступня легонько, на считанные доли миллиметра, приподнимается от пола. Ростислав Сергеевич тут же подрывается с места и хватает меня под локоть. Как раз вовремя — я слишком сильно оперся на правую ногу и непременно завалился бы на бок, если бы не твердая рука моего лечащего врача. — Я ее поднял! — хриплю, не помня себя от изумления, когда Ростислав Сергеевич и Ульяна в четыре руки усаживают меня обратно в коляску. — Я поднял ногу! Я почти сделал первый шаг! — Да, Нил Армстронг, мы видели, — бурчит Ростислав Сергеевич, отнимая у меня костыли, которыми я норовлю разнести ему весь кабинет от внезапно свалившегося на меня счастья. — Это значит, что мы можем усилить интенсивность лечебного курса. Энтузиазм, с которым Ростислав Сергеевич это произносит, слегка пугает. Если до этого курс был не интенсивным, то мне сложно представить его таковым. — Ты большой молодец, Ник, — Ульяна трясет меня за рукав толстовки. Ее глаза горят ребяческим восторгом, и я невольно смеюсь, не в силах не вторить ее искренней радости. У меня вряд ли бы что-то получилось, если бы не поддержка дорогих мне людей. Если бы Лешка и Василиса не настаивали на посещении курсов. Если бы мои друзья не видели в каждом новом сдвиге с мертвой точки благой знак и внеземное достижение. Если бы Алик год назад не сказал убежденно: «Значит, однажды ты будешь играть в баскетбол». Немалую роль в прогрессе лечения сыграло и то, что я отринул притягательную некогда идею избавления через смерть и истово поверил в собственные силы. Я действительно хочу жить дальше и искать новых свершений. И мечтаю с нетерпением о том, когда вновь смогу подняться на ноги и рвануть вперед. Сбить дыхание от скорости бега, ощутить под ступнями комковатую влажную землю и услышать свист ветра в ушах. — Ну-ну, барышня, не перехвалите его раньше времени, — Ростислав Сергеевич подходит к рабочему столу, чтобы сделать отметку в моем личном деле. — Нам еще работать и работать. — Конечно, — отзывается Ульяна, а сама мне подмигивает, пока он не видит. Мы прощаемся с Ростиславом Сергеевичем и спускаемся на подземную стоянку клиники. Когда я вижу Ульянин красный, но по стекла изгвазданный в темной дорожной грязи мерс, то содрогаюсь. — Это адская колесница, — произношу сдавленно, перебираясь на пассажирское сиденье и позволяя Ульяне заняться складыванием коляски. — Может, вызовем такси, а тачку твою Вик потом подбросит?.. Ульяна отбрасывает волосы с лица и пыхтит над не поддающейся коляской. На каблуках и в коротком платье это сделать еще проблематичнее обычного, и я в который раз жалею, что никак не могу ей помочь. — Ну, уж нет, — заявляет Уля, когда справляется и оттаскивает сложенную коляску в багажник. — Я только сдала на права, мне нужно много практики. Она обходит машину и садится на водительское место, уверенно поворачивая ключ зажигания. К моему огромному сожалению, все остальное на дорогах она делает с той же стальной решимостью. — Знаешь, что Дубль про это говорит? — уточняю язвительно. — Что когда показатель «много практики» примерно равняется показателю «много разбитых машин», стоит задуматься о тренировке на площадке с конусами и карточными человечками. Ульяна пальцем стирает вишневый помадный след под нижней губой, глядясь в зеркальце, и мурлычет: — Пристегнись и заткнись, Воскресенский. * * * Последним на сегодня пунктом из списка дел становится лицей. У руководства есть старая добрая традиция награждать медалистов престижных олимпиад и тех, кто сдал экзамены на выдающиеся баллы, именными грамотами. Не знаю, почему нас не наградили еще на последнем звонке, но ничего не имею против припозднившегося поздравления. В каком-то роде для меня биология, которую я сдал на сто баллов, и химия на восемьдесят восемь являются тем результатом, которым действительно стоит гордиться. Мы с Ульяной поднимаемся на административный этаж, где уже собрались приглашенные ребята нашего выпуска. Среди них я вижу Диму Громова, который окончил школу с золотой медалью и сдал обществознание на сто баллов. Неподалеку от него ошивается телохранитель Илья. Вот уж поистине неразлучная парочка — где не увижу Громова, за ним по пятам неотступно следует этот бритоголовый бугай с извечно скучающим выражением лица. — Привет, — я подъезжаю к Диме, протягивая ладонь для рукопожатия. — Ого. Привет, — Громов вдруг улыбается, что делает его и без того красивое лицо живее и обворожительнее, и с пылом трясет мою руку. — Давно не виделись. Быть может именно редкость наших с Димой встреч позволяет нам относиться друг к другу с искренним дружелюбием. Школьные обиды со временем забываются, кажутся до нелепого незначительными и отягчающими общение. И все же, чем старше становишься, тем отчетливее понимаешь — умение прощать и просить прощения это самый ценный навык из возможных. Без него так всю жизнь и проживешь. С дружбой, брошенной на полпути, с невзаимной старой любовью, обернувшейся заскорузлой обидой и горькими мыслями о несбывшемся. Без людей, необходимость которых понимаешь много позже свершившихся ссор. — Слышал, Алик в город вернулся, — говорит Дима, когда мы отдаляемся от шумной толпы выпускников. Я замечаю среди новоприбывших Антона, который наверняка в лицее появился в связи с назначенными ему экзаменами. Васильев шустро отлавливает Ульяну и уводит ее за локоть к панорамным окнам. Они начинают выяснять отношения приглушенными голосами, но я решаю, что не буду вмешиваться. — Ублюдка, который всю кашу заварил в том году, собираются упечь за решетку. А мой отец... Очень хочет передать Алику спасибо. Нам вернули украденные деньги... Немало денег. Я смотрю на Диму с удивлением. — Говоришь, отец передать благодарность хочет? — спрашиваю осторожно. — А как же ты, это же семейный бизнес? — Ну и я, конечно, — улыбается Громов. — За отца. Сам я от идеи наследовать дело отказался. Не мое это совсем. Я киваю. В таких решениях тоже есть смысл. Ведь мы не наши отцы и не обязаны идти по их стопам. — Вы как с Аликом? — спрашивает Дима. Я вглядываюсь в его лицо, но не нахожу за живым любопытством никакого подтекста. И то, что Громов больше Алика не любит — а это слышно в тоне, и видно по глазам — оказывается приятным открытием. — Вместе? Я отвожу взгляд и вдруг замечаю, что Антон и Ульяна прекратили ругаться, переместившись за полупрозрачную занавесь, и обнимаются, покачиваясь из стороны в сторону. Васильев гладит Улю по спине и что-то шепчет ей на ухо, а она смеется сквозь слезы и быстро-быстро кивает. — Нет, — отзываюсь глухо. — Все не так просто. Дима негромко смеется. — А когда это с Аликом было просто? — И то верно. — Он мне звонил тогда, перед отъездом из города, — говорит Дима, улыбаясь. — И сказал: «Знаешь, Громов, мне снилась мама. И она сказала, что пришло для меня время повзрослеть. Пришло время стать тем лучшим человеком, которым мне когда-то помешали стать. А затем придет время вернуться к нему. И быть с ним вместе или не быть вовсе».