Мой сладкий Вилли

— Чёрт, уже полдесятого! Я опаздываю!       Твою мать, как так?! Быстро приняв контрастный душ и одевшись, несусь на кухню в поиске чего-то быстрого на перекус — холодильник радует пирожным, правда, чуть подсохшим. Прикончив завтрак в два укуса, пирожное, закрываю квартиру и пулей лечу вниз. Так, осталось десять минут, если потороплюсь, то успею — огромная фабрика громоздко возвышается над домами, притягивая взгляд, совершенно не похожая на прочие здания, и любопытство жжёт подкорку. Интересно, как выглядит этот Вилли Вонка? Какой он человек, большой ребёнок или деловой трудоголик? И сколько ему — лет сорок пять-пятьдесят пять, наверное. Ну, скоро я всё увижу.        Перед воротами пугающая толпа, зеваки, репортёры, провожающие, и мне даже чуточку дурно от такого скопления людей — не дай бог что случится, затопчут и не заметят. И пробраться ко входу будет чертовски сложно. Ну, ничего, пробьёмся. Легче сказать, чем сделать — на пробивание пути ушло, минут, наверное, пять, и спина вся мокрая, а бока болят от случайных тычков, подогревая раздражение и сомнения, стоит ли вообще оно того. Может, надо было просто продать билет и спокойно наблюдать за происходящим с экрана, в конце концов, я не фанат ни сладостей, ни загадки Вонки.       У ворот уже стоят пятеро детей в сопровождении взрослых. Первый — мальчик, поедающий шоколад, с перемазанным лицом и руками, и это просто отвратительно, честное слово, и его явно мать не далеко ушла в своей любви к еде и сладкому, с розовыми щеками и кукольным макияжем, настолько неуместно на фоне серости и тусклости окружающей обстановки. Дальше стоит девочка-блондинка и точно такая же женщина, просто копии друг друга, даже жутковато — и жаль ребёнка, чья жизнь распланирована на десятилетия вперёд в стремлении воплотить нереализованные амбиции родителя. Это, кажется, Виолетта Боригард с родительницей. Далее худощавый мальчишка с лысеющим отцом, которому определённо не очень комфортно. Задрот Майк Тиви с папашей, и сразу видно, кто в семье рулит и устанавливает правила. Худой мальчик со стариком, счастливые, взволнованные, крайне бедные, но дружные — мальчик, Чарли Бакет, смотрит на всё вокруг большими любопытными глазами, едва не подпрыгивая от восторга. Особняком стоят симпатичная девчушка и мужчина средних лет, прячущий брезгливость под маской снисходительного равнодушия — богатый мудак, к гадалке не ходи. Отец, кажется, что-то говорил о семье Солтов, но вряд ли что-то хорошее, высокомерные властители мира, покупающие за деньги всё и вся.       И вот, наконец, большие чёрные ворота распахиваются, впуская нас внутрь. Сзади гудит толпа, пытаясь прорваться, в тоже время желая удачи и всего прочего, репортёры жадно щёлкают камерами, перекрикивают гомон, но не вполне успешно, и несчастные полицейские с трудом сдерживают людей, наверняка проклиная Вонку, устроившего весь этот переполох. Толстяк достаёт ещё одну шоколадку, откусывая четверть, и меня передёргивает — как можно столько есть, серьёзно, у него чёрная дыра вместо желудка? Я бы спросил, куда смотрят родители, но по матери видно, что она такая же любительница набить брюха и противница здорового питания. Не мне говорить, конечно, сам не придерживаюсь врачебных рекомендаций, но это перебор.       Искажённый динамиками голос торжественно велит идти вперёд, какой драматизм. — Закрыть ворота. Дорогие гости, я с огромным удовольствием приветствую вас на моей скромной фабрике. А кто я такой? Что ж…       Железная стена с тремя решётками-дверьми разъезжается, представляя нашему взору какие-то конфетные декорации, нелепые, яркие и неуместные. А затем появляются куклы, начиная петь, и меня одолевает желания развернуться и свалить, потому что у владельца этого балагана не в порядке с башкой — какой адекватный взрослый человек станет устраивать такое представление? — Вилли Вонка, Вилли Вонка Всем кондитерам пример. Вилли Вонка, Вилли Вонка Шоколадный инженер. Его улыбка так мила Её не проморгаешь, А сам он добрый и смешной Ты об этом сам узнаешь. Вилли Вонка, Вилли Вонка В шоколаде он великий спец. Вилли Вонка, Вилли Вонка Он большой кудесник и мудрец. Шоколадный мастер, чародей, Всегда он радует людей, Вот и он — смотри скорей.       Слушая песенку, все переглядываются, как бы спрашивая: «Что это за бред? Он что, совсем псих?», и я рад, что не один в своём недоумении, разве что старик покачивает головой в такт и улыбается, ничуть не смущённый. На последних словах песни в середине «сцены» вырастает трон, пустой, правда, и искрятся фейерверки, из небольших труб вспыхивает огонь, игнорируя все нормы безопасности, и закономерно одна из кукол загорается, вслед за ней и все остальные. Куклы полыхают, оплавляясь, но пытаются продолжить петь, и выглядит это кошмарно, отличный кадр для ужастика или психологической травмы бедных детишкам — прощай, невинное детство.       Воняет палёнными волосами и жжённойй резиной, стекляшки глаз вываливаются из оголившихся черепов и скатываются вниз.       Очаровательно. — Ха-ха-хах. Великолепно, правда?       Невольно дёрнувшись, озадаченно рассматриваю мужчину, незаметно оказавшегося рядом, восторженного и ничуть не обеспокоенного творящимся безумием, слишком ярко выбивающимся из привычной картины нашего города. — Я боялся, что в середине вышло всё немного затянуто, но зато финал! Хаха, вау!       Он стремительно влезатет по ступеням, оглядывая нас сверху, и сомнений в личности не остаётся, вот вам и тайна личности. Но, как говорится, между генией и безумией тонкая грань. — Вы кто? — а девочнке Солт палец в рот не клади, никаких манер. — Это Вилли Вонка, — с трепетом отвечает старик, не сводя обожающих глаз с Вонки. — Точно?       А внук-то умный, сомневается, наверное, ожидал встретить кого-то посолиднее и покруче, как и все, и теперь никто не знает, как себя вести и что говорить, а Вонка всех разглядывает, по-детски восторженная улыбка сменяется неловкой, так и норовящей вовсе исчезнуть — видимо, он тоже рассчитывал на что-то другое. Похоже, единственный, кто доволен ситуацией, является дед Бакет. — Доброе утро, Звёздный свет, и Земля говорит: «Здравствуй»!       Новый виток сумасшествия, все снова переглядываются, даже забыв про прежнее недоверие. Оно и не удивительно, пусть мы все и принадлежим к разным классам, но вписываемся в реальность и в этот серый город, а вот мужчина, прячущий лицо за очками, похожими на стрекозьи глаза, не особо, он больше напоминает психа, чем супербогача, владеющего успешным бизнесом. Улыбка окончательно исчезает, ему неловко, и на свет достаётся из внутреннего кармана пальто какие-то белые карточки, видимо, шпаргалки. Интересно, он их сам писал или специалист помог? — Дорогие гости, здравствуйте. Добро пожаловать на фабрику. Я с удовольствием жму ваши руки, — он делает шаг, будто действительно намеревается обменяться рукопожатием во всеми, вот только ответного энтузиазма нет ни у кого. — Меня зовут Вилли Вонка, — у меня такое чувство, что он ни с кем нормально не общался уже несколько веков. — Тогда Ваше место вон там, — Верука указывает на трон, бесцеремонно прервав речь. — Оттуда я не смог бы увидеть представление, милая девочка. — Мистер Вонка, я не знаю, помните ли Вы меня, но когда-то я работал на Вашей фабрике.       Теперь понятно его восхищение, хотя и не до конца, учитывая, что двадцать лет назад всех сотрудников грубо выпнули, едва ли оформив пособия. — Вы один из тех злобных шпионов, которые пытались украсть мои секретные рецепты, чтобы продать их паразитам, делающим дешёвые леденцы, да?       Ух ты, а он умеет злиться, но всё равно это выглядит смешно и ребячески. И это его «злобных шпионов». Так ведь обычно дети говорят, не взрослые — но изоляция такая штука, а он ни с кем, получается, не разговаривал не одно десятилетие, в таких условиях у любого крыша потечёт. — Нет, сэр. — Замечательно. Добро пожаловать. Идёмте, дети, — и, развернувшись, направляется к трону, ну, а мы — за ним. — А Вы не хотите узнать, как нас зовут? — с акцентом поинтересуется Август Глуп, совершенно не умеюший читать атмосферу. — Ты даже не представляешь, как это важно. Идёмте скорее. Нам надо многое увидеть.       Мы вышли в очень длинный коридор с красной ковровой дорожкой, около стен стоят столы с лампами, всё высокое, громоздкое, величественное, но в тоже время безликое и скучное. Признаться, я ожидал чего-то в стиле того мини-театра, с рюшами, игрушками и прочей мелочёвкой. — Бросайте верхнюю одежду где хотите, — произнёс кондитер, сбрасывая пальто и действительно равнодушно швыряя на пол.       Сервис, однако. И Солтам не по душе, конечно, их одежда стоит баснословные деньги, и они с сомнением оглядывают пол, убеждаясь в чистоте, а вот у остальных проблем нет, они без проблем сбрасывают куртки, с любопытством изучая стены. Меня же больше интересует главная загадка этого места — кожа болезненно-бледная, глаза сине-фиолетовые, каштаново-шоколадные волосы под каре, трость, старомодный костюм в тёмных тонах, подчёркивающий явный недостаток солнца на протяжении долгого времени. Довольно красивый мужчина, и не такой старый, как я думал — милашка, только с тараканами в голове. — А у Вас довольно жарко, мистер Вонка, — да, соглашусь с мистером Тиви. — Да. Я поддерживаю тепло, потому что мои рабочие привыкли к жаркому климату. Они совершенно не выносят холода, — интересно, кто же эти рабочие? — А кто они? — робко озвучивает мой вопрос юный Бакет. — Ты скоро всё узнаешь. Идёмте.        И мы идём, разделяясь на группы, и всё нормально, но тут вдруг Виолетта резко набрасывается с объятиями на Вонку, тормозя процессию — её что, не учили обращению с незнакомыми? Что за чёрт? Но надо было видеть его лицо — такое чувство, будто его не девочка, а слизень-переросток обнимает. Он явно испугался. — Мистер Вонка, я — Виолетта Боригард. — Оу, мне всё равно, — с таким же испуганным лицом отвечает Вилли и направляется дальше. — А вот и нет. Это я выиграю Ваш особый приз, ясно? — какова нахалка, но, учитывая, что он копия матери, не удивлюсь, если мамаша начнёт флиртовать в той же напористой манере, уместной в клубе, а не на экскурсии. — Что ж, ты уверена в себе, а это важно. — Я — Верука Солт, — вперёд выбегает девочка из Англии, снова шугая мужчину. — Рада познакомиться, сэр. — Я всегда думал, что верука — это такая мозоль на пятке. Представляешь? Ха-ха, — да, он умеет унизить и испортить настроение. Улыбка моментально исчезает с её личика, бедняжка, наверное, впервые встречает того, кто услужливо не расплывается, услышав фамилию. — Я Августус Глуп. Я люблю шоколад. — Это видно, — да, по его размерам. — Я тоже люблю его. Вот уж не думал, что между нами столько общего.       Он шагает вперёд, но тут же разворачивается: — Ты, ты Майк Тиви. Ты маленький дьявол, который взломал систему. А вы? — Я Чарли Бакет. — Джон Грэй. — А остальные это р.ро.рм…       Он не может сказать родители? Забавно. И сигналит о проблемах, объясняющих выручность и детскость поведения. — Мы родители, — закончивает за него отец Веруки. — Да, — секундное облегчение уступает задумчивости, он что-то невнятно бормочет под нос, уйдя в себя, в мысли и воспоминания, и мне как-то неуютно. У мужчины определённо не всё в порядке с головой, и идея оказаться взаперти с ним и таинственными работниками уже не кажется такой классной.       Но момент проходит, Вонка встряхивается, натягивая улыбку, и ведёт нас дальше по коридору. — Мне кажется, этот мистер Вонка выглядит на четвертак короче, чем доллар, — доверительно сообщает старший Тиви идущему рядом Солту. — Не понимаю вашего американского жаргона, — кто бы сомневался, аристократу не подобает общаться с простым людом, и Солт ускоряет шаг, отвязываясь от нежеланного собеседника.       Август продолжает есть «чоколад», грязно, неаккуратно, и после этого зрелища я и за тысячу долларов не съем и кусочек шоколада. Верука берёт Виолетту под руку — какая милая и насквозь фальшивая парочка, друг дружке горло перегрызут при первой же возможности ради победы.       Но вот наконец конец, мы останавливаемся перед маленькой дверкой, через которую вряд ли пройдёт и ребёнок. — Тут очень важный цех, не забывайте. Это шоколадная фабрика. — А почему дверь такая маленькая? — Майк спрошивает то, что хотели спросить все. — Чтобы не выходил дивный запах шоколада, — снова смешок.       Вонка достаёт внушительную связку ключей и открывает дверцу, толкает, и нашему взору открывается прекрасная картина — насыщено-зелёная трава, невероятных размеров шоколадный водопад, тыквы, деревья, грибы и многое другое. Вдоль берегов реки росли грациозные деревья и кустарники — плакучая ива, ольха, высокие кусты рододендрона с розовыми и лиловыми цветами. Луга пестрели тысячами лютиков. Будто в сказку попал, в волшебную страну. Эх, будь мне двенадцать, я бы визжал от восторга, и считал бы Вонку чуть ли не Богом. Ну, волшебником, точно. Хотя это действительно достойно восхищения. Мы зашли внутрь. Первым шёл хозяин страны чудес. — Итак, будьте осторожны, мои дорогие дети, — это он меня и людей за тридцать, тоже к категории детей относит? — Не теряйте голову, не волнуйтесь. Ведите себя очень спокойно.       Все с восхищением оглядываются, явно желая разбретись и озучить детальнее. Да, действительно волшебно. — Красиво-то как, — высказывает своё мнение Чарли. — Что? Ах, да. Тут очень красиво, — окинув мимолётным взглядом водопад и реку, он начанает спускаться. Мы подходим к краю берега и идём против течения. — Каждая капелька этой реки горячий шоколад наивысшего качества. Водопад — это самое важное. Он перемешивает шоколад, вспенивает его, делает лёгким и воздушным. Кстати, ни на одной фабрике в мире, не перемешивают шоколад водопадом, дорогие мои. Это я вам точно говорю, — объясняет нам мужчина, когда мы переходим через мост, ведущий на другой берег. — Гости! Эти трубы, — указывает нам на что-то, похожее на летающую тарелку, только с трубами, — засасывают шоколад, и разносят его по всей фабрике. Тысячи литров в час. Да, — он доволен собой. Что ж, ему есть, чем гордиться. — А как вам мои поля? Съешьте моей травы. Съешьте хоть травинку, пожалуйста. Трава такая замечательная, такая вкусная, — услышав данную просьбу, я убедился, что он совсем двинулся за время пребывания здесь. — Траву можно есть? — Конечно можно. Всё, что есть в этом цехе, съедобно. Даже я съедобен. Но это называется каннибализм, мои дорогие дети, и не приветствуется в большинстве общества. Да. Наслаждайтесь. Ешьте.       Получив разрешение, все мгновенно разбегаются, на месте остаются только я, отец Веруки и Вилли Вонка. Последние обмениваются взглядами, словно напротив стоящий — полоумный идиот. — Ну, а ты, Джон, почему не ешь? — с интересом бросает на меня взгляд Вилли, когда Солт ушёл. — Не хочу. — Не хочешь? — тонкие брови удивлённо взметнулись вверх. — Я не люблю сладости и конфеты. В особенности шоколад, — ухмыляюсь, наблюдая за непониманием и неким шоком в сине-фиолетовых глазах. — Не любишь? Серьёзно? — Да. — Эй, кто этот человечек? Он такой маленький! — прерывает нашу беседу чей-то возглас. Они что, никогда карликов не видели? — Он не один! Их несколько!       На полянке работают очень маленькие человечки в красных комбинезонах. И они намного меньше обычных карликовых людей. Что за хрень? — Кто это, мистер Вонка? — Это умпа-лумпы. Из самой Лумпаландии! — Это вымышленная страна. Мистер Вонка, я школьный учитель географии… — договорить мистеру Тиви не дают. — В такой случае, Вы должны знать, какая это ужасная страна! Боже, какое это ужасное место! Сплошные непроходимые джунгли, кишащие самыми жестокими тварями на свете — протобестиями, блатыкарями и свирепыми тулумбасами. Один такой тулумбас съедает на завтрак десяток умпа-лумпов и ещё просит добавки. Когда я туда приехал, умпа-лумпы жили в хижинах на вершинах деревьев. Они строили там свои жилища, чтобы спастись от наземных хищников. Умпа-лумпы питались в основном зелеными гусеницами, а зеленые гусеницы, как известно, совершенно отвратительны на вкус, и несчастные умпа-лумпы целыми днями лазили по деревьям, чтобы хоть как-то разнообразить свой скудный рацион и найти что-нибудь менее отвратительное, чем зеленые гусеницы — к примеру, красных жуков, листья эвкалипта или кору дерева бонг-бонг. Это, конечно, тоже крайне омерзительная пища, но все-таки получше, чем зелёные гусеницы. Бедные маленькие умпа-лумпы! А ведь была одна вещь, которую они любили больше всего на свете! Они сходили с ума по какао-бобам, но не могли их раздобыть. При очень большой удаче один умпа-лумп мог найти три-четыре боба за весь год. Но как же они мечтали о них! Все дни напролет умпа-лумпы только и говорили о какао-бобах, а все ночи напролет — видели их во сне. Достаточно было только произнести при умпа-лумпе слово «какао», как у него начинали течь слюнки. А какао-бобы, — продолжает с воодушевлением Вонка, — это как раз то, из чего делается шоколад. Без них шоколада сделать нельзя. Собственно, они и есть шоколад. На моей фабрике каждый день перерабатываются миллиарды какао-бобов. И вот, мои маленькие друзья, когда я узнал, что умпа-лумпы буквально помешаны на этой еде, я не поленился влезть к ним на деревья и пройти в хижину вождя племени. Изголодавшийся и тощий как скелет, бедняга сидел перед миской пюре из зеленых гусениц и, с трудом преодолевая тошноту, пытался съесть это отвратительное варево. «Послушай, — сказал я ему, — если ты и твои люди согласитесь поехать в мою страну, чтобы жить и работать на моей фабрике, вы получите этих какао-бобов сколько захотите! У меня на складах их целые горы! Вы будете есть какао-бобы четыре раза в день — вы наедитесь ими до отвала! Если хотите, я могу даже платить вам жалованье этими бобами!» — «Это правда?» — воскликнул вождь умпа-лумпов, вскакивая со стула. «Ну, конечно, правда! — сказал я. — И кроме того, вы можете получать ещё и шоколад, а он гораздо вкусней какао-бобов, потому что в него добавляются молоко и сахар». Вождь на радостях вышвырнул в окно свою миску с пюре из зеленых гусениц и завопил как сумасшедший: «Я согласен! Едем хоть сейчас!» И вот я на пароходе привез сюда все племя умпа-лумпов — мужчин, женщин и детей, — всех до единого человека. Это оказалось не так трудно. Я упаковал их в большие ящики с дырками, и дорога прошла вполне благополучно. Это прекрасные работники. Они быстро научились говорить по-английски, и кроме того, очень любят музыку и танцы и все время сочиняют песни. Я думаю, сегодня вы еще не раз их услышите. Но должен предупредить вас, что они большие озорники и обожают всякие шутки и розыгрыши. Между прочим, заставить их сменить одежду было не так-то просто! Наша одежда им совершенно не нравилась! А почему? Да потому что…       К сожалению или к счастью, договорить ему не позволяют. — Август, сынок, не делай этого!