Багровый пик: призраки прошлого

      Кажется, весь Буффало, по крайней мере весь высший свет города собрался в этот жаркий день в городском парке Делавер. Томас и Эдит тоже прогуливались там, когда случайно наткнулись на семейство МакМайклов расположившихся на раскладных деревянных стульчиках в тени парковых деревьев. Эдит хотела тихо улизнуть, но миссис МакМайкл уже заметила пару и, вежливо обратившись к Томасу, предложила составить им компанию. - Ох, какая жара, - простонала Юнис и лениво взмахнула веером, - я кажется, сейчас растаю. Шарп улыбнулся: инфантильная и взбалмошная сестра Алана забавляла его и напоминала маленькую избалованную девочку привыкшую театрально капризничать, надувая губки и всхлипывая. - Вот помню, в позапрошлом году мы были в Италии, - продолжала девушка уже менее умирающим голосом, - там тогда тоже стояла невыносимая жара. Мы чуть с ума не сошли; совершенно невозможные условия, помнишь, мама? – она повернулась к матери. - Да, помню, очень хорошо помню, милая. Мы поселились в отеле и почти из него не выходили, даже не успели толком осмотреть город и окрестности. А ведь Милан очень красив, жаль, что нам тогда так не повезло. Сэр Томас, Вы когда-нибудь были в Милане? Женщины дружно обернулись на Шарпа, ожидая что он поддержит беседу и скажет свое веское слово. - Да, был, - коротко ответил баронет и угрюмо сдвинул брови - было заметно что он не в восторге от заданной темы и не собирается продолжать этот разговор. Юнис перекинулась растерянным взглядом с матерью, и запрокинув свою хорошенькую головку продолжила щебетать о погоде и солнце.       Раскаленный полуденный воздух дрожал над горизонтом, делая размытыми очертания видневшихся вдали шпилей башен и куполов. Тихие улочки замерли в ленивом сне и ничто не нарушало их покой: птицы умолкли, люди спрятались в своих домах, даже ветер стих, так что ни один листочек на деревьях не подрагивал. Удушливый зной накрыл город.       Обливаясь потом, но неизменно одетый в черный костюм, в гостиничный номер вихрем ворвался Томас Шарп. - Люсиль! Люсиль, мы спасены! Он огляделся по сторонам в поисках сестры – та полулежала на диване, отвернувшись к окну и даже не шевельнулась, когда вошел брат. Томас не удивился – последнее время она была сама не своя и почти не выходила в свет. В надежде ободрить ее, он восторженно продолжил: - Люсиль, речь идет о баснословном состоянии – о десяти миллионах! Я думаю, если все удастся, то нам больше не придется… - Я беременна. - Что? Люсиль медленно повернулась к брату, и он увидел ее лицо – лицо, вселяющее ужас от того, что оно ничего не выражало, было просто каменным. Но вот взгляд… Взглядом, она будто хватала его за горло, лишая кислорода. - Я беременна, - повторила англичанка - Это невозможно, - прошептал баронет, чувствуя, как кровь отливает от лица. - Почему? – в голосе Люсиль прозвучал вызов. Шарп молча смотрел на сестру медленно осознавая происходящее. Его мозг просто отказывался верить в услышанное – это казалось чем-то невероятным, диким и чудовищным… Наконец он опомнился и, тяжело опустившись на диван рядом с сестрой, заговорил: - Мы должны уехать. Надо вернуться в Аллердейл холл. - Да, надо вернуться, - согласилась женщина. – Но нельзя бросать незавершённое дело. - О чем ты? - Ты и сам знаешь, о чем. О деньгах. О ее деньгах. Баронет обернулся на сестру: она была все так же спокойна словно говорила об обыденных вещах. И это спокойствие всегда пугало его. -Ты же не хочешь сказать, что Энола… - Поедет с нами, - уверенно договорила за него Люсиль.       Вечером, в томных сумерках, сидя в беседке, обвитой плющом, молодой английский баронет делал предложение живой грациозной итальянке Эноле Шоти. Его руки дрожали, а голос постоянно срывался, это показалось девушке премилым – он так волновался и переживал… Сияя от счастья, она одела на палец кольцо с огромным рубином – фамильную драгоценность Шарпов - даже не подозревая что подписывает себе смертный приговор. Аллердейл холл, Англия, два месяца спустя.       Тяжело дыша она подняла свои огромные глаза на мужчину. Он, еще более бледный чем обычно, стоял в паре метров от нее, держа в руке лезвие. Она слышала, как его зубы отбивали чечетку. - Это все из-за денег, да? Говорить и дышать невыносимо больно. - Энола, прости, я… Как нелепо звучит пустое «прости» когда приходишь к человеку чтобы убить его! Немой укор и горечь разочарования. Она уже не такая румяная и живая, сейчас несчастная больше напоминает призрака. Кожа стала бледной, почти прозрачной, как у всех обитателей этого проклятого дома. Силы оставили ее, она с трудом передвигалась, хрипло и часто кашляла, задыхаясь от боли в груди. «Ну все, хватит!» Баронет решительно направился к ней – девушка с ужасом вжалась в спинку кресла, ожидая расправы. Но ее не последовало. Мужчина вдруг опустился на колени перед ней, отложив лезвие в сторону. - Энола, еще можно все исправить! Я могу помочь! Ну конечно же, я могу. Кажется, он уговаривал сам себя, пытался убедить в невозможном. Итальянка покачала головой: - Ты ничего не можешь. Ты боишься сестры, я знаю. Ты пресмыкаешься перед ней. - Нет, я могу! – возразил Шарп с неожиданным упрямством. – Ты будешь жить, я вытащу тебя отсюда! Я сделаю это! Полубезумный затравленный взгляд. Он бросал вызов самому себе. Зачем? Что вдруг остановило руку убийцы? Энола не знала какие мысли в голове у этих людей, чем они руководствуются, идя к своей загадочной кровавой цели, почему это делают. Ей было уже все равно – она догадывалась, что ее участь предрешена. Шарп вошел на кухню, где его ждала сестра. Едва услышав его шаги, она повернулась с вопросительным видом. - Ну? Чистое лезвие, белая рубашка… - Не смог, - то ли спросила, то ли констатировала англичанка, - Я так и думала. - Нет, дело не в этом. Я подумал и решил... - Ты решил? – Люсиль даже усмехнулась от удивления. – И что же ты решил? - Энола будет жить. Пока, - осторожно добавил баронет. Молчаливое спокойствие, но где-то внутри Люсиль начинало разгораться пламя ревности и негодования. Нужно было объясниться. - Скоро зима, Аллердейл холл будет отрезан от внешнего мира, ты же знаешь. Я подумал, что будет лучше если Энола пока останется здесь с нами. Я очень боюсь за тебя и нашего ребенка. Снова молчание. Люсиль замерла, изучая взглядом брата, буквально сверля его, надеясь добраться до самой сути, разгадать, лжет он или нет. - Хорошо.       Белые хлопья валили уже который день. Вокруг насколько хватало глаз расстилались снега, а из-под них проступала кроваво-красная глина. На улице свирепствовала метель. - Ну давай, скажи мне что ты не знал! Сделай это еще раз, солги! – Энола буквально заходилась в истерическом крике. - Знал, - тихо выговорил Шарп, - Я знал, что наступит зима и мы будем в ловушке. Ты будешь в ловушке. - Почему, Томас? Почему ты просто не убил меня? - Я не могу, Энола. И не хочу. Итальянка понуро посмотрела в окно и неожиданно произнесла: - Это ведь будет твой ребенок, не так ли? Томас молча кивнул. - Она тебе вовсе не сестра, - женщина горько усмехнулась, - она твоя любовница. Англичанин слегка качнул головой и тихо ответил: - Люсиль… моя сестра.       Снег уже полностью сошел, несколько дней стояла теплая солнечная погода и все подсыхало. Томас Шарп отвернулся от окна и умоляюще взглянул на Энолу. «Беги! Беги пока не поздно!» Но она не двинулась с места. Держа на руках больного младенца, она молча смотрела на Шарпа, понимая, что дни ее сочтены. Как и этого несчастного ребенка. Он был нелюбим матерью с самого первого дня, быть может потому что родился больным, а может и потому что леди Люсиль никогда и никого не любила кроме своего брата.       Кровь. Море крови. Увиденное парализовало Томаса, едва он переступил порог комнаты. - Господи! Он кинулся к телу итальянки, но едва только взглянул на ее бледное лицо и застывший взгляд как понял, что она мертва. - Люсиль! Женщина сидела на краю кровати с абсолютно безучастным видом, молча и не моргая глядя куда-то в пространство. В руке она все еще держала окровавленный нож. - Что ты наделала, Люсиль! Она по-прежнему молчала. Почуяв неладное, Томас направился к детской кроватке. Приподняв легкий полог, мужчина похолодел – ребенок не дышал. Его глаза были широко распахнуты, ротик приоткрыт, на шее виднелись синяки. Шарп не мог поверить своим глазам, не мог понять, как такое случилось. Молча он отвернулся, вышел из комнаты и без сил опустился на ступени. Все вокруг внезапно перестало существовать – звуки, запахи, ощущения исчезли, оставив Томаса наедине с его болью. - Не надо, Томас. Он бы все-равно умер. Шарп взглянул на подошедшую сестру. Безразличная, бесчувственная, непоколебимая, холодная. В ней не осталось ничего человеческого, сейчас она больше напоминала камень или скульптуру. Он закрыл лицо руками. Нет больше их ребенка. Нет больше их любви. Все закончилось. Она сама все разрушила. - Томас, Томас? С тобой все в порядке? Голос Эдит выдернул баронета из жуткого прошлого. Она удивленно смотрела на погрузившегося в воспоминания мужа и Томас понял, что пропустил что-то очень важное. - Так Вы нас одарите своим вниманием завтра на ланче, сэр Томас? – приподняв бровь поинтересовался Алан МакМайкл. Его предложение звучало издевательски и мать, сурово цыкнув на сына, поспешила извиниться и перефразировать: - Прошу прощения, сэр Томас, леди Эдит, мы будем рады видеть вас завтра у себя на ланче. Как вы на это смотрите? От этого почти неприкрытого подхалимства Томаса затошнило. Должно быть миссис МакМайкл решила изменить свое отношение к нему и Эдит в связи с их материальным положением и статусом, однако такой подход Шарпа совсем не радовал. - Боюсь, мы не сможем Вас посетить, - сухо ответил баронет. - Моя жена в скором времени отбывает по важному делу, а я не имею свободного времени. Прошу нас извинить. С этими словами, слегка поклонившись и взяв Эдит под руку, Томас удалился. На душе у него было неспокойно – терзавшие его воспоминания и страхи не только не отступили, но и усилились, подпитывая тревоги о жене и их ребенке. Боязнь снова потерять свое крохотное счастье превращала Шарпа в подозрительного и нервозного человека.