Глава 9.
18 марта 2016 г., 20:03
Легкий свежий ветерок прошелся по умиротворенному лицу девушки. Веки задрожали, и вскоре глаза цвета горького шоколада раскрылись. В помещении, в котором она находилась было темно. Лишь через высокое окно, которое было раскрыто на распашку, в комнату проникал серебряный свет луны, и свежий ветер ночи.
От очередного дуновение весеннего ветерка, она вздрогнула и захотела согреть свои промерзшие плечи, но попытавшись сдвинутся с места, ощутила режущую боль в кистях рук. Гермиона стала пытаться вырваться, но позже поняла, что ее руки обвили крепкие веревки, так же как и ноги, не давая сдвинуться с места. До талии она была накрытая сверху шелковым одеялом. Обреченно простонав, она положила голову обратно на подушку.
В комнате было тихо так, что она могла слышать тихие удары собственного сердца. Ей становилось тошно, от того, что возможно это конец. Ей становилось страшно от этого одиночества, но, наверное, это лучше чем присутствие Малфоя.
Кое-как поднявшись на локтях, она стала осматривать комнату. Из всей мебели, что освещал лунный свет, она поняла что находится в богато обставленной комнате. Однако она чувствовала под собой всю придавленность матраца, и ощущала в воздухе запах пыли и старья. «Наверное, это заброшенное здание. » — подумалось ей. Она попыталась поднять голову так, что бы увидеть местность за окном, но ощутив, боль в запястьях, повалилась обратно. От лежания в одной позе пятиконечной звезды, конечности затекли.
«И сколько мне тут лежать?» — возмутилась она, — «Нужно выбираться, пока есть шанс.»
Гермиона стала трясти руками и ногами, до крови поранив запястья. Вдруг, она слушала шуршание и приглушенный смех, больше похожий на рык дикого зверя. Девушка замерла, тяжело дыша, всматриваясь в густую темноту.
В самом дальнем и тёмном углу, что-то зашевелилось, и снова этот смех, от которого по спине пробежали мурашки. Тело Гермионы сковал страх, она не могла пошевелится или что-то сказать. Девушка смотрела, как медленно из тени стал выходить темный силуэт, наклонив голову на бок. Серебряный свет скользнул по платиновым волосам, ухмылке на губах, и белой рубашке. Перед ней был Драко Малфой, собственной персоной. С каждым его шагом, она ощущала как внутри что-то сжимается, не давая продохнуть, а в голове крутилась мысль, как бы спастись? Как убежать от сюда, от него.
Подойдя к кровати, он медленно провел ладонью по ее накрытом телу одеялом от щиколотки, к концу покрывала на талии, и дёрнул, открывая себе вид на тело девушки. Гермиона почувствовала невероятный холод пробежавшийся по телу. Испугавшись, что, возможно, она лежит полностью нагая, девушка подняла голову с подушки, и осмотрела себя. На ней была лишь черная почти прозрачная сорочка, которую она одевала еще в счастливые времена. Воспоминания стали сдавливать сердце.
Малфой не шевелился. Наклонив голову, он жадным взглядом осматривал девушку, одетую только в прозрачную черную сорочку. Ей становилось неуютно от такого взгляда, ей хотелось укрыться.
Малфой усмехнулся, когда Гермиона ахнула, лишь от легкого прикосновения к ее щиколотки ноги. Он медленно, наслаждаясь ее мягкой кожей, провел ладонью вверх по телу девушки от ног к талии, перед этим задержавшись у укромного места, которое ничто не скрывало. Драко приподнял черную ткань, что бы увидеть ее в лунном свете. Ему казалось, что грязнокровка красива в таком положении. Ему нравилось ее беззащитность, и безысходность.
Драко прошёлся ладонью по грудям, по очереди оголяя каждое от ткани, и с силой смял их по очереди. Услышав тихое шипение, он усмехнулся. Да, он знает, что это ей не нравится. Ей не нравится то, что она его игрушка, что она никуда не может уйти, что выбраться совсем нет надежды.
Гермиона старалась держать в себе крик отчаяния, и мольбу о пощаде. Ей казалось, что она сейчас разорвется. Молча терпя его ловкие холодные пальцы, она зажмурила глаза. «Неужели снова? Неужели опять?» — горько подумалось девушке, когда он медленно стал гладить ее бедра. Он не чувствовала возбуждение, которое должно появится от таких ласковых движений. Она чувствовала страх, она боялась того, что он снова с ней сделает, и того что она снова сможет испытать.
Неожиданно холодные пальцы сомкнулись на ее шее, с такой силой, что сразу стало не хватать воздуха. Она стала вертеть головой, пытаясь скинуть руку, но это не помогло. Усмехнувшись, Драко припал к ее губам, и стал страстно их кусать, а после с жадностью вкушать металлический привкус.
Оторвавши от ее губ, он отпустил ее шею, и Гермиона наконец смогла получить, так необходимого воздуха. Тяжело дыша, она отвернула голову, что бы не видеть его, что бы не чувствовать испепеляющего взгляда.
Немного придя в себя, от поцелуя, Драко поднес к ее скуле руку, и нежно смахнул запутанный локон. После он осторожно повернул голову девушке к себе, и погладил большим пальцем перекусанную нижнюю губу.
Гермиона, дрожа всем телом, смотрела в черные глаза мужчины, затуманенные желанием. Она знает, чего он хочет, и он любим способом утолит свой голод.
— Пожалуйста… — тихо прошептала она, и немного вскрикнула, когда он навалился на нее сверху, и стал покрывать ее шею поцелуями. Гермиона стала кричать, брыкаться, но безрезультатно.
Разорвав ее сорочку, он откинул ту на пол, и стал спускаться дорожкой поцелуев все ниже и ниже. Подобравшись к лобку, он просунул руку между бедер, и стал гладить ее половые губки. Гермиона ахнула.
— Нет, Малфой, не надо… — жалобно проскулила она, ощущая, как пальцы стали заходить глубже в нее. Вскоре его уже два пальца стали входить в нее с грубой силой, не жалея девушку. Гермиона сдержала в себе нежелательный стон, когда он стал медленно стал поглаживать ее клитор.
Внезапно все закончилось. Пальцы вышли из нее, клитор оставили в покое. Тяжесть мужского тела ушла, оставив несказанное облегчение. Но эта тишина ее настораживала. Подняв голову, она увидела, как Драко стал развязывать ее ноги, и когда верёвки упали на пол, он, развернул ее к себе за упругую задницу, от чего Гермиона закричала, ощутив невыносимую боль в запястьях.
Малфой опустился на колени, и оказался губами на уровне ее набухших губок. Гермиона попыталась сдвинуть колени, но он грубо, ухватив за бедра, развел их в стороны, и медленно, смотря ей в глаза, провел языком по всей промежности.
Она ахнула от новых ощущений, от неожиданности, от сладости. Язык блондина вновь и вновь заставлял ее выгибаться дугой. Это первый раз, когда ей было приятно, но одновременно противно, мерзко, от того, как Малфой это делал. Она ненавидела его за это, ненавидела за эти ощущения.
Чего он хотел? Доставить ей удовольствия? Нет. Он хотел, что бы она поняла: он сделает с ней все, что захочет, и ей это будет нравится. Он хотел слышать ее крики, стоны, проклятья… Все! Он наслаждался ее вкусом, тихими стонами, зная, что она ненавидит себя за это.
Получив ее возбуждение, он поднялся, выше, и навалился сверху. Тяжело дыша, Гермиона еще не могла придти в себя, после той ласки.
Не спрашивая ее согласия, он ворвался в нее, заполняя до конца. Гермиона вскрикнула, и он запечатал ее крики грубым поцелуем. Он двигался в ней быстро, умело, попутно кусая ее лебединую шею, иногда соски. Ее крик с каждым новым толчком становился громче. Она металась по пастели, пытаясь отползти от него, но Драко каждый раз дергал ее за руки, что бы она не забыла: сбежать все равно не сможет.
Гермиона ощутила волну экстаза, исходившую откуда-то снизу. Но это наслаждение было странным для нее. Он ее насиловал, брал, а ей это нравится? Она ненавидит себя за это. По щекам покатились слезы, крики и стоны стали громче.
Получив то наслаждение, Драко стал жадно целовать шею девушки, покрывшуюся пупырышками. Она дрожала под ним, еще больше возбуждая. Выровняв свое дыхание, он поднялся, и стал застегивать брюки. Гермиона рыдала навзрыд: ноги болели, промежность горела огнем, и, что еще хуже, это было приятно.
— Ты хотел меня убить, — измученно прорыдала девушка, — так сделай это!
Драко обернулся к девушке: она крепко сдвинула ноги.
— А я уже убиваю тебя, Грейнджер, — прошипел он, и подойдя, нежно погладил мокрую скулу лица девушки. — ты просто пока этого не замечаешь, но я убиваю тебя. Я убиваю тебя изнутри… Ты уже себя ненавидишь, а что будет дальше?
Усмехнувшись, он отошел от кровати, и осмотрел Гермиону.
— Киккимер! — позвал он, и Гермиона не веря своим глазам, смотрела на ниоткуда появившегося старого домовика, — осмотри ее, и укрой, а то замерзнет. — издав указания, Малфой, бросив полный ненависти и презрения взгляд на обессиленную девушку, и вышел из комнаты.
Домовик злобно смотрел на девушку. Гермиона, поняв что абсолютно гола перед Киккимером, стала пытаться освободиться и хоть как-то укрыться. Но домовика не волновало, в каком виде она предстала, ему было важно кто именно.
— Вот и грязнокровка попалась, — прошипел он, медленно надвигаясь в ее сторону, — вот теперь эта мразь поплатиться за свою поганую жизнь… Хозяин не даст грязнокровка сбежать, она будет вечно в этом особняке, и Киккимер сможет увидеть, как она с каждым днем умирает…
— Киккимер, что ты тут делаешь?! — паникующее воскликнула девушка. Она не знала что именно испытывает: радость, от того что рядом есть один из знакомых, или горечь, от того кто это именно.
— Кикимер не обязан отвечать грязнокровка! — закричал старческим голос домовик, оскалившись, — но он все-таки скажет…
Домовик щёлкнул пальцами, и веревки спали с кистей Гермионы. Освободившись, она быстро укрылась одеялом, что бы скрыться от домовика. Тому совершенно было все равно, будто он всю свою жизнь видел голых, измученных девушек.
— Киккимеру, после смерти хозяйки, приходилось служить Сириусу Блэку —поганому предателю крови! В доме Блэков запрещали называть грязнокровок таковыми. Киккимеру приходилось служить после Гарри Поттеру, такому же мерзкому предателю и глупцу!
— Не смей говорить так о Гарри! — закричала Гермиона. Она не могла переносить оскорблений в сторону друзей. Оскорбляйте и унижайте ее, но не трогайте любимых ей людей. Киккимер лишь оскалился гнилыми зубами.
— Гарри Поттер был слишком добор к грязнокровке. — выплюнул домовик в сторону Гермионы, — недавно он дал Киккимеру майку… Свою майку… Он освободил Киккемера от уз с домом Блэков! Киккимер был зол, он ненавидел Гарри Поттера. Ему пришлось искать новых хозяев, и вот его нашел один из представителей благородного рода Малфоев, и, увы, последний. Он искал домовика, и Киккимер предложил себя. Хозяин не отказал Киккимеру, принял его. А когда Киккимер узнал, что в подземельях поместья находится грязнокровка Грейнджер, Киккимер был счастлив… Наконец, грязная шваль получит заслуженное… Грзязнокровки заслуживают того, что бы с ними разговаривали, как с грязью, букашками… Хозяин хочет заставить грязнокровку служить ему, как домовика… Грязнокровка Грейнджер будет служить хозяину, Киккимер будет командываиь грязнокровкой… Хозяин подчинит себе волю грязнокровой сучки…
— Никогда! — гневно закричала Гермиона. Из глаз потекли горькие слезы обиды. Ей не верилось, что есть кто-то настолько ненавидящий ее. Когда ей показалось, что вот появился знакомый, он сможет помочь ей сбежать из этого поместья боли — все рухнуло в тот же момент. Все надежды разбились в дребезги, больно впиваясь в сердце. Видимо, это ее судьба стать игрушкой и прислугой для твари погубившей все. Видимо, она никогда не сбежит отсюда.
Домовика все это забавляло. Ему понравилось то, с какой отчаянностью в голосе кричала грязнокровка. Он снова щёлкнул пальцами, и одеяло слетело с тела девушки. Та стала хоть как-то пытаться укрыться руками. Щелк! — зажглись свечи на тумбочке. Щелк! — появилось блюдце и тряпка. Домовик схватил запястье Гермионы и стал омывать мокрой тряпкой запекшуюся кровь. Вырезанное на запястье проклятое слово было полностью покрыто черной корочкой крови, а запястье нещадно болело. Когда была смыта корочка, через вырезанные буквы стала стекать маленькой струйкой свежая кровь. Домовик наложил повязку ей на руку.
Было заметно, что ему не в радость залечивать раны грязнокровки, но и ослушаться приказа Киккимер не мог. Гермиона ни как не могла понять:
— Киккимер, зачем я ему? Почему он просто меня не убьет? — болезненно простонала она, и не выдержала, когда тряпка прошлась по распаренному запястью. Все силы она прилагала, что бы не закричать в голос, но предательское шипение вырывалось из ее губ. Домовик не добро посмотрел на нее, и улыбнулся гнилыми зубами.
Он так и не ответил.
Покончив с ее руками, он снова зацепил ее руки к спинке кровати. Она пыталась вырваться, пока еще не поздно, но стоило домовику щелкнуть пальцами, как веревки уже снова обвились вокруг рук.
— Киккимер, прошу, отпусти меня, помоги мне сбежать, — умоляюще простонала девушка, смотря в старческие глаза домовика, — я больше не могу… Я хочу домой… Пожалуйста, я тебя умоляю… Все, что угодно, но только не он… Я готова умереть, лишь бы не быть здесь… Пожалуйста…
По щекам лились слезы. Ей хотелось убраться отсюда, хотелось домой, хотелось умереть. Она готова на все, но только не на вечность принадлежать Малфою. Ей надо выбраться отсюда, ей надо помочь друзьям, предупредить…
Домовик, видя на сколько больно и плохо было ей, лишь гадко усмехнулся.
— Быть тебе здесь, пока не подохнешь, грязь, — прошипел он, и взяв блюдце, проковылял к ее ногам, где тоже были кровавые следы от веревок.
Гермиона зарыдала в голос. Она не хочет, она не может этого больше терпеть… Этот холод повсюду… Ей охото тепла, уюта. Здесь лишь по всюду холод, страх, запах крови, гнили и пыли. Ей ужасно хотелось солнце, которого катастрофически здесь не хватало.
Рыдая, она почувствовала как к горлу подступил тошнотворный ком. Медленно он двигался от желудка, по горлу, и стал выливаться изо рта. Уже через секунду, она смогла перевернуться на бок, и выпустить кислоту желудка в ведро наколдованное домовиком. Из-за того, что желудок не получал питание, из нее выливалась желчная кислота, сжигая горло. Когда девушке стало легче, ведро исчезло, а она сама снова была привязана к кровати.
Ей уже было все равно на домовика, который омывал тряпкой ее нагое тело, по крайней мерей ей было не до этого: голова кружилась, всю ее еще мутило, несколько раз она отключалась, пока домовик залечивал порезы и раны.
Закончив, домовик убрал блюдце, и осмотрел смертельно бледную девушку. Он решил проверить кое-что. Проведя ладонь поверх живота девушки, домовик зашипел, скрючился, и отскочил от нее.
— Гниль, гниль, гниль, — бормотал он себе под длинный нос, — Хозяину это не понравится.
***
Драко сидела в гостиной, и задумчиво смотрел на огонь в камине. В руках у него был бокал бордового вина, попивая который он представляет, что это кровь грязнокровки. Такая красная, пропитанная на сквозь болью. Он получал наслаждение, от этой фантазии. Где-то там на этаж выше, привязана грязнокровка. Почему ее не убьет? Он не хочет. Ему нравится смотреть на ее безысходность, нравится ее держать, ему нравится ее измученное тело. С каждым разом, он понимает, что ему мало ее. Но что будет, когда она сдаться ему? Что будет когда она полностью отдаст себя ему? Он наконец получает желанное. Он наконец получит ее. Пусть она и позволяют себя ебать, но каждая клеточка ее тела пытается сопротивляться — он это чувствовал своим телом. Даже когда он знал, что ей приятно, она сопротивлялась, пыталась убежать. Он не позволит. Она — его. Каждая ее капелька крови, каждый крик, стон, мольба, все ее тело, каждый изгиб, мурашки, дрожь, — принадлежат ему. Глотнув вина, Малфой откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Совсем скоро он снова придет за ней, а сейчас… Нужно придумать все до мелочей. Для чего он нанял этого старого домовика, который только одним своим видом заставляет скривится от мерзости? Киккимер служил у Поттера в доме Блэков, который достался тому от предателя крови. Домовик ненавидел Поттера за свою свободу, а значит, что рано или поздно он сослужит для Драко хорошую службу. В большие двери прерывисто постучались. — Войди, — лениво скомандовал хозяин поместья, и допил вино. — Хозяин, — в гостиную, низко кланяясь, вошел Киккимер. — Чего тебе? — Грязнокровка… В грязнокровке есть плод… Зародыш… Маленькая грязь… Гневно разбив хрустальный бокал о каменную стену гостиной, Драко вскочил на ноги, схватил кинжал Беллатриссы, который смиренно лежал на кофейном разбитом столике, и направился в комнату к связанной пленнице.***
Гермиона, лежа на кровати, изо всех сил пыталась освободить свои руки от тугих веревок. Киккимер постарался: стало еще больнее. Сказанное домовиком ни как не могло уместится в ее голове. Жертва забеременела от насильника. Это не правильно! Что теперь будет? Как отреагирует Малфой? А как он сможет это принять? Никак. Чистокровный волшебник никогда не примет ребенка полукровку, в особенности Малфой. Он просто убьет их обоих. Несколько недель, проведенных здесь она мечтала о смерти, мечтала уйти в небытие, а теперь боится этого, боится до дрожи в коленях. Ведь смерть заберет не только ее, но и ребенка, который сейчас в ней. Да, это ребенок, рождение которого никто не ожидал, ребенок, который зачат не в результате любви, а в результате насилия. Но это ребенок. Он не виноват, что все так получилось, он не виноват, что его отец — ублюдок, подонок, гнида и просто мерзкая сволочь. Ребенок не должен расплачиваться за содеянное родителями. Сейчас ей хотелось сохранить ребенка в себе, спасти. Она хотела просто согреть его собой. Будь это в ее силах, она бы просто обняла свои живот, и не отпускала, пока ребенок не готов будет родится. Ей казалось, что ребенку сейчас так же холодно, как и ей, он дрожит в ней, хотя это просто и не возможно. На таких сроках еще ничего не могло сформироваться, кроме нервной трубки плода. Что ей казалось невероятным — это то, что ребенок еще с ней. При том, что она испытала, сколько потерял нервов, он еще с ней. При таких условиях уже должен был случится выкидыш. Это что-то невероятное. Она очень надеялась, что ничего с ним не случится. Распахнулась дверь, чуть не слетев с петель, и в комнату залетел Малфой. Заметив, в его руке тот самый кинжал, она похолодела, стала пытаться вырваться еще напорнее. Паника охватила каждую ее клеточку. Что ее большего всего пугало, — это холодная ярость в стальных глазах. Казалось, что в таком состоянии Малфой может сделать все что угодно, даже убить их обоих, ни на миг не задумываясь. А она не могла даже сдвинуться с места. Драко медленно подошел к паникующей девушке, и занес кинжал. Гермиона зажмурила глаза, что бы не видеть собственной смерти… И в следующую секунду она ощутила, как руки освободили веревки. Медленно разлепив глаза, она встретилась с взглядом пустых серых глаз. Ярость улетучилась, оставив лишь один холод. Драко тяжело дышал, все еще стоял с занесенным кинжалом. Гермиона шарахнулась от него в дальний угол кровати, и по горло укуталась одеялом, что бы скрыть себя. — Киккимер! — позвал он, и тотчас появился домовик. Заметив грязнорковку живой, он скривился. Драко медленно осмотрел дрожащую девушку, запутанные грязные волосы, бледное исхудавшее лицо, и тонкие руки, покусанные губы до крови, карие поблекшие запуганные глаза. Все это создавало жалкий вид. Скривившись, он произнес: — приведи ее в порядок. Ничего более не сказав, Малфой покинул комнату. Домовик зло посмотрел на Гермиону. Когда он щёлкнул пальцами с девушки слетело одеяло. Щелк! — и девушка уже стоит на ногах. Она было хотела задать вопрос, но тут домовик грубо схватил ее за пораненное запястье и потащил в ванную комнату. Толкнув девушку в широкую ванну с пеной, он схватил ее за ногу и стал до боли тереть грубой мочалкой. Выбравшись из-под воды, Гермиона стала отхаркивать воду забравшуюся в горло. — Киккмеру велено привести грязнокровку в порядок, — с отвращением бормотал домовик. Было видно, что ему противно касаться гнили, но ради хозяина он согласен, — одно утешает: Киккимеру разрешено не жалеть тварь… — зверски прошептал он, и стал драть ее кожу мочалкой. — Я и сама могу! — прошипела девушка, пытаясь скинуть костлявую руку с щиколотки, но длинные гнилые ногти домовика впились ей под кожу, заставляя лишь смиренно лежать в холодной воде, что бы не стало больнее. Вскоре ее кожа горела огнем, все тело ныло, а запястья прорезанные веревками нещадно саднило из-за мыльной пены. Но Киккимеру было все равно на изувеченность девушки, он, не жалея сил, старался причинить ей максимум боли. После домовик налил на голову девушки большое количество шампуня, и стал мыть ее волосы так, словно стирает грязную одежду, чуть не вырывая волосы с корнем. Из глаз ее сыпались искры. Когда водные процедуры были закончены, домовик потащил ее обратно в комнату. Из-за открытого окна, в комнате было холодно, словно она стоит голая в зимнюю вьюгу. Заметив, как Гермиона дрожащая с ног до головы поплелась к постели, домовик щёлкнул пальцами — окно закрылось. Через секунду Гермиона резко поменяла направление, и встала как вкопанная по среди комнаты. Щелк! — перед ней появилось старинное высокое зеркало в пол. Щелк! — рядом возник старый домовой с какой-то темной тканью в руках. Киккимер накинул на нее сверху ткань, и вскоре Гермиона была одета в черное платье XIX века. Платье было сделано из хлопка, плечи были открыты, без любых рукавов или лямок, юбка свободно уходила в пол, на талии красовался не затянутый корсет. Подойдя сзади, Киккимер стал затягивать черные веревочки с такой силой, что у нее в глазах на секунду потемнело. — Туго, — тяжело выдохнула она, и домовику пришлось ослабить хватку. Покончив с платьев, домовик взял расческу, и стал чесать ее запутанные непослушные космы. Он не расчесывал, он — драл ее волосы. Наконец он оставил ее в покое, вышел из комнаты. Гермиона стеклянным взглядом смотрела в свое отражение. Черное платье на бледной, словно смерть, девушке выглядело пугающе жутко. Совершенно не скрывались выпирающие ключицы, на руках, казалось, осталась только кожа. «Без слез не взглянешь, » — горько усмехнулась она, и вытерла выступившие крупинки слез с острых скул. Прислушавшись, она поняла, что в комнате осталась лишь она одна. Никого не было. Никто не охранял. Никто не сторожил. Сорвавшись с места, она бросилась к двери, но та оказалась запертой. Несколько раз со злости пнув дверь, Гермиона не нашла другого выхода, и подбежала к окну, раскрыла его на распашку, и перевалилась через подоконник. На улице царила глубокая ночь. Полная луна висела в небе, и не единой звездочки не было. Будто их стерли, или они все разом растаяли в этой мгле. Дул холодный ветер, завывая свою музыку, наводящую ужас и страх. Она не смогла ничего разглядеть. Не было видно земли, будто дом находился в бездне. Позади раздалось кряхтение, и шипение. Развернувшись, она увидела скрюченного Киккимера, державшего в руке Серебрянный кубок. — Мразь хотела уйти? — гадко усмехнулся он, — нет, она навсегда здесь… Хозяин постарается… позаботиться об этом… Схватив ее за руку, Киккимер затащил ее в кровать, накрыл туго-накрепко одеялом, и подал кубок с бесцветно жидкостью. — Ч-что это? — дрожащим голосом спросила Гермиона, подозрительно смотря в бокал. — Х-Хозин сказал выпить это грязнокровке… Он сказал, что бы мразь выпила это… — Киккимер, до слез, взял ее за скулы и влил в горло напиток. Жидкость лилась по ее губам, подбородку, по шее и ключицам. Еле-еле проглотив напиток, она откинулась на подушку, и стала откашливаться. — Что… Это… — не успела она договорить, как мир вокруг потемнел, веки стали тяжелыми и слипались. Не осознав ничего, Гермиона провалилась в темноту. Дождавшись, когда дыхание девушки ослабнет, Киккимер закрыл окно, погасил свечи, и вышел из комнаты, заперев дверь на ключ. Пройдя в гостиную, эльф подошел к креслу, в котором сидел господин, задумчиво смотря в потухший камин. Киккимер подал старинный серебряный ключ Драко. Взяв в свои руки заветный ключ, Драко осторожно прошелся по его рельефам пальцами, и оскалился своим мыслям. В той комнате сейчас спит крепким сном грязнокровка, а вместе с ней и его ребенок.
