u're loco (but i love u)

kodaline – the one — Перестань. — ответил я, отворачиваясь. Я смотрел в темноту, выпятив нижнюю губу, но рука на моём плече заставила меня развернуться. Признаюсь — я никогда не считал себя красивым. Мои губы напоминали губку, а под глазами красовались синяки из-за недосыпа. Поэтому я не любил смотреть на кого-либо. „Пожалуйста, не пугайся меня.“ — подумал я, а затем вспомнил, что при тусклом свете уличного фонаря мои синяки и губы, напоминающие губку, почти незаметны. И всё же, когда Майкл посмотрел на меня, я начал волноваться. — Да ладно. Ты маленький гей. Я знаю это. Он продолжал смотреть на меня, а я продолжал смотреть на него. Это напомнило мне игру в которой один человек пытается переглядеть другого. И Майкл проиграл, стоило мне сказать: „От тебя вкусно пахнет. Это действительно розы? Самые настоящие?“ Уголки его губ приподнялись, а затем опустились, и на его лице вновь начала красоваться грустная мина. Я пытался заставить себя замолчать, говорил себе: „Люк, остановись. Ты не можешь разговаривать с ним.“ Но я хотел узнать этого парня. „Мы можем быть незнакомцами, а можем стать хорошими знакомыми. Мы чёртовы соулмейты!“ — Это самые настоящие розы, Лукас, я живу в розах. Я снова фыркнул. — Не называй меня так. Зачем ты вообще делаешь это? Тогда мне пришлось прикусить свою щёку, буквально задыхаясь от того, что я сказал. — Ты интересный. — Ты странный. — Твои родители должно быть волнуются за тебя, Люк. Почему ты не дома? Мы сидели на лавке, которая в любой момент могла сломаться, но никто из нас не думал об этом. Мы сидели на расстоянии метра друг от друга, но я мог чувствовать запах роз. Становилось всё темнее; уличный фонарь начал мигать. Майкл прикрыл глаза, и я подумал, что он заснул, но он продолжил наш разговор. — Так что? Сколько тебе? Шестнадцать? Ты должен быть дома в такое время. — Мне семнадцать. — О. Я не собирался отвечать на его „Почему ты не дома?“ Моя голова болела, и мне становилось хуже с каждой секундой от осознания того, что таблетки, помогающие мне при головных болях, закончились позавчера. «Я приду домой, получу выговор от родителей, попаду под домашний арест на неделю, не лягу спать и буду смотреть „Гримм“ всю ночь. Какой в этом смысл?» — казалось мне. Каким я был глупым. — Когда захочешь взять лезвие сегодня ночью, позвони мне. Хорошо? — неожиданно прошептал Майкл, улыбаясь. Это задело меня. Я был на грани истерики, а он начал говорить о моих слабостях. „Как он вообще догадался? Да, конечно, я возьму лезвие! Я же такой слабый.“ Недолго думая, я встал и пошёл домой, не оглядываясь назад. Мне было страшно, холодно и плохо до чёртиков, но гордость не покидала меня. А когда я переодевался, бумажка с номером Майкла совершенно случайно вывалилась из кармана моей куртки.