Внеурочная анатомия

Говорить было не о чем. Смотря в зеркальный потолок лифтовой кабины, Никита Андреевич считал, сколько этажей осталось проехать. Он не мог с уверенностью сказать, чувствовал ли молчаливое напряжение, но что-то неприятно покалывало кожу. И нейроны мозга. Первые три этажа в голове выла сирена. Что ты творишь. Эти слова эхом проносились по сосудам, густо оплетающим нервную систему. Он даже боялся, что их услышит и Никифорова. Настолько они были оглушительны. Лайма не унималась ни на секунду: восторженно виляла хвостом, посматривая то на хозяина, то на девушку, ища ответной радости. Блондинка, умиленная игривой собакой, улыбалась и почесывала ее за ушком. Козлов же продолжал вести сложные математические вычисления. — Сколько ей лет? Неожиданно спросила Алеся в своей обычной манере — тихо, как будто боясь кого-то потревожить. Всё-таки он не мог перестать видеть в ней жалостливого котенка. Раздражало, ведь это неизменно его разнеживало, умиляло. На секунду задумавшись, Козлов ответил, не без удовольствия отмечая, что они наконец-то прибыли на тринадцатый этаж: — Не могу сказать точно, я подобрал ее щенком. Но где-то лет семь. Никифорова молча покачала головой и покорно вышла вслед за преподавателем. Она неуверенно мялась чуть позади него, когда в руках зазвенели ключи, когда открылась дверь и он вошел в квартиру. На секунду задумавшись, стоит ли следовать за учителем и как это всё выглядит со стороны, Алеся подняла взгляд и вперила его в спину Козлова. Казалось, он совершенно не чувствует смущения: размеренными уверенными движениями педагог разулся, повесил кожаную куртку в шкаф и вместе с собакой отправился в ванную комнату, дверь в которую невозможно было разглядеть с порога. — Я предпочел, чтобы ты всё-таки зашла. — Простите. Очутившись в просторной светлой прихожей, Алеся закрыла за собой дверь, чувствуя пламя на щеках. Она оглянулась, поражаясь скромным убранством квартиры: с порога была видна внушительных размеров современная кухня и единственная комната — спальня. Девушка обратила внимание на интерьер — полную противоположность Никиты Андреевича: теплые пастельные тона, уютная мебель, пушистые ковры. Разувшись и поставив обувь, как и Козлов, на специальную подставку, Алеся, стянув пальто, положила его на небольшую тумбочку рядом и неспешно последовала за педагогом в ванную комнату. Неловкость была настолько ощутимой, что скрипели суставы, сводило конечности. Но было безумно интересно узнать что-то новое о преподавателе. Приятно чувствовать его заботу. — У вас красивая квартира. Вы сами занимались ее интерьером? — принимая из его рук мыло, поинтересовалась девушка. — Нет, я купил готовую. Исчерпывающе ответил Козлов. Наверное, неловкость сковывала его язык. Или это было простое нежелание продолжать общение. В любом случае, Алеся находилась в его квартире и для нее это хоть что-то да значило. Педагог достал из небольшого шкафчика, расположенного рядом с раковиной, несколько флакончиков и вату. Глаза Алеси округлились, а руки сразу же неприятно защипали: — Нет, только не зеленка! — Никифорова, это совершенно необходимо. — Я скорее выпрыгну в окно. Усмехнувшись боязливости девушки, Никита Андреевич поставил флакон на место. Собака, семеня мокрыми лапами по ламинату и коврам, скрылась в спальне, усталая. — Я жду тебя на кухне. Бросил Козлов и оставил Алесю наедине со своими мыслями. Выходя из ванной, он нахмурился, недовольный собой и теми непонятными действиями, которые он творил. Всё, что ему достаточно было сделать, чтобы не показаться бесчувственным — хотя непонятно, зачем ему вообще переставать казаться бесчувственным, — это проводить ее до дома и оставить на головную боль родителей все ссадины и царапины. Мимолетные желания, рождавшиеся в голове неожиданно и совершенно не вовремя, были абсурдны и привели к сложившейся ситуации. Его пугали перспективы: если он не возьмет себя в руки, какие ещё капризы будут ему докучать? Глубоко вздохнув, он поставил чайник разогреваться. Видимо, в руки сегодня он себя уже не возьмет. Развел марганцовку в воде до цвета густого красного вина, надеясь, что все сделал правильно. — Вы же не будете бинтовать мне руки или накладывать какие-то остальные повязки? Неуверенно спросила Алеся, входя на кухню и примостившись на краю мягкого стульчика. Встретившись с педагогом взглядом, когда тот неожиданно обернулся, девушка мгновенно увлеклась осмотром своих новоприобретенных ран. — К сожалению, у меня нет асептической повязки. Так что обойдемся старыми дедовскими способами. Сев на стул и оказавшись на противоположной стороне небольшого деревянного столика, Козлов взял холодные маленькие ручки ученицы в свои, обветренные, теплые. Он не думал бы и уделять этим ссадинам внимания, если бы на месте Никифоровой был кто-то другой, настолько они были незначительно поверхностны, но довольно обширны по площади. Намочив ватку разведенной марганцовкой, мужчина обработал ею царапины, ощущая, как напряглась ученица. К счастью для нее, всё закончилось так же быстро, как и началось. Мужчина, улыбнувшись, что-то бросил ей в утешение и удалился в ванную убрать флакончик на место. Заметив закипающий чайник, Никифорова потерялась в чувствах. Можно ли расценивать это, как негласное приглашение на чашечку чая? Или что ей вообще думать? Стоит ли остаться или пора уходить? — К сожалению, сладкого я ничего не нашел, но зато могу напоить фруктовым чаем. Или обычным черным? Возвращаясь, спросил мужчина, доставая две чашки из полки с посудой. — Лучше чёрный. И можно две ложки сахара? С ужасом подумав, что больше им разговаривать не о чем, Никифорова ещё раз осмотрелась в поисках чего-то, о чем можно спросить и таким образом узнать хоть что-то новое о биологе. К сожалению, уют и теплота квартиры были какими-то пустыми, лишенными индивидуальности, самого человека, в ней живущего. Не было ни фотографий в рамочках, ни магнитов на холодильнике, ни каких-либо других маленьких напоминаний о прошлом. — А где вы подобрали Лайму? Когда две темно-желтого цвета чашки с чёрным чаем приземлились на стол, спросила Алеся. Собака нравилась ей до безумия. Такая красивая, милая и игривая, что неизменно вызывала приятные согревающие эмоции. Узнать что-то о собаке было проще, чем о ее хозяине. — Это такая печальная история, что у меня нет желания ее рассказывать. Подобрал я ее не зря, к слову. Умная собака. — Понятно, — покачала головой блондинка, пробуя чай — обжигающий. — Знаете, я мечтаю о собаке. Но родители запрещают. Слишком много хлопот. — Что ж, они правы. Биолог, видимо, уже был утомлен разговором. Алеся приняла ещё несколько тщетных попыток раскачать его хотя бы на рассказ о детстве Лаймы, но всё было без толку. Всего лишь несколько необременительных фраз, брошенных без какого-либо энтузиазма. Отчаявшись, она старалась поскорее допить чай, разъедающий своим жаром слизистые. Ещё несколько натянутых минут в тишине, какие-то пустячковые вопросы, и они распрощались на достаточно веселой ноте. Веселой ноте о том, что, увидев оценки за первую четверть, классная руководительница десятого «Б» класса завтра непременно избавит своих подопечных от мучений: Никита Андреевич будет уничтожен. Оставшись один и проверив социальные сети, Козлов убедился, что воскресенье — это тот день, когда хочется бегать по потолкам от одиночества и скуки. Пристроившись на краю большой кровати, Лайма мирно посапывала. Никита Андреевич же напряженно думал, как провести время с маломальской пользой для себя. Переезжать так резко и неожиданно в какой-то подмосковный провинциальный городишко после стольких лет жизни в шумной столице было немножко больше, чем опрометчивым решением. Скучно было настолько, что от недостатка адреналина и дофамина скоро съедет крыша. А судя по тому, как настойчиво он ищет приключений на свою голову, Никита уже близко к краю бритвы. Обычно он был по ту сторону края и нынешнее положение было невыносимо плачевным. Столько времени впустую он тратил разве что после похорон отца, когда несколько месяцев подряд не хотелось даже дышать, не то чтобы кутить и безумствовать. Но он-то держит свою истинную сущность взаперти уже четыре месяца. Покупка квартиры, переезд, устройство на работу, сама работа заставили Козлова порядком поднабрать дурных привычек домоседов. Ему не хватает чего-то яркого. Интересного. Хорошенечко повеселиться, по-настоящему поставить на уши несколько кварталов же было негде. Развлекаться можно было достойно только по пятницам и субботам в небольшом клубе, отыгрывая с рок-группой местного разлива незамысловатые песни. Знакомиться с приличными женщинами тоже только там. А потом что? Работа. К слову об этом. К слову о безумии и работе. Никифорова была неплохим вариантом, чтобы поразвлечься несколько месяцев. Он не был дураком, чтобы не замечать ее заинтересованность. И заинтересованность не в предмете, не в биологии и всяких членистоногих. А в общении с ним. Ему вряд ли могло это просто показаться, но потехи ради, почему нет? Но разница в возрасте была невероятна. Ей, скорее всего, едва стукнуло шестнадцать, ему же тридцать. Этот факт отрезвлял ровно настолько, что он решил повременить. Наверное, ей же эта разница казалась бесконечно романтичной. На самом деле, нет. Тут нет ничего романтичного.

***

Всё-таки в солнце, неуклонно скрывающееся за горизонтом и отбрасывающее последние малиново-золотые блики на шиферные крыши города, было что-то печальное в это время года. Голые деревья старались согреться, танцуя в ритме ветра. Ночь стремительной волной падала на землю, укрывая ее в электрический свет фонарей. На душе было паршиво. По-настоящему тягостно, тянуще, безбожно паршиво. Никита Андреевич чувствовал, что в очередной раз по нейронам пробегают неприятные разряды, концентрируя и наращивая в каждом раздраженность, желание укрыться в квартире, а не стоять у барной стойки, мерно попивая колу. Чёрная футболка, растянутая донельзя, обнажала крепкие руки, сплошь усыпанные татуировками, темно-серыми паутинами начинающимися с обоих локтей. Для него имело значение лишь три, которые были недоступны взору. — Никит… Неспешно и как-то испуганно начал младший брат, не веря своим глазам. Он не думал, что Козлов так изменится с момента их прошлой встречи, и был поражен. Поражен не только всеми этими татуировками, как будто отражающими весь мрак и кровоточащую надломленность души, но и тем, как брат постарел, утратил то ли блеск в глазах, то ли частички жизни, застревающие в чертах каждого человека. — Я весь слух. Не глядя на Тимофея, Никита молча попивал колу из заледенелой стеклянной бутылочки. Он увлеченно разглядывал портрет красивой девушки, сделанный в стиле ретро, висящий между двумя шкафами с выпивкой. Ни брат, ни слова, собирающиеся в строй и потоком готовящиеся спрыгнуть с его языка, словом, ничего его не интересовало в этот обычнейший четверг. Интересовало только, почему Никифорова не пришла на репетиторство и никак не объяснила своего поведения. Интересно только, стоило ли заходить после встречи в магазин за кормом для Лаймы. Интересно только, кола везде такая вкусная или только в этом баре ее разбавляют по-особенному? Ждать, когда младший брат соберется с духом, было невыносимо, и биолог решил закурить. Бармен любезно поставил пепельницу на стойку. Улыбнувшись в благодарность, Никита глубоко и с наслаждением затянулся, обжигая легкие. — Ты до сих пор куришь? — глаза Тимофея округлились, совсем как в детстве. — Мне казалось, твой друг с меда должен был объяснить тебе, почему стоит бросить. — Расслабься, — стряхивая нетерпеливыми движениями пепел, нахмурился Козлов. — Он обещал меня вылечить. Брат поджал губы, неудовлетворенный и, видимо, раздосадованный. Что ж, он может до бесконечности сидеть на высоком барном стуле и наматывать сопли на кулак, а у Никиты Андреевича полно забот. Например, лежать дома на кровати и пялить в потолок. Полезнее же будет. — Тебе следовало бы помириться с мамой. — Помирившись с тобой, я уже прыгнул выше головы. Никита посмотрел в глаза младшего брата дерзко прямо. Взгляд был мимолетен, но прошиб насквозь, словно выстрел из револьвера. Затем Козлов затушил полностью выкуренную сигарету. Тимофей несколько минут настраивал голосовые связки, чтобы произнести хотя бы малейший звук. Начал он тихо и неуверенно, но затем осмелел, благодарствуя, что Никита продолжает бессмысленно смотреть вглубь бара: — Ты должен понять, что после смерти отца мы с мамой были на нервах. Козлов лишь горько усмехнулся, жалея, что в руках не водка. Он опустил голову, всматриваясь в белые буквы на этикетке. Какие же несносные бесцветные оправдания, нелепые слова, потраченное время. Потраченная жизнь. Он как будто видел, настолько порван внутри и как это влияет на его слова, поступки, желания. И был в ужасе, как сильно перевернулась жизнь за семь с половиной лет. Было страшно осознавать, что к тридцати годам всё, что у него есть — это только он сам и Лайма. — И поэтому решили, что лучшим выходом из ситуации будет высказывать мне, что это из-за меня отец нагнал себе сахар до слепоты и ампутации ноги? А потом вовсе пролежал в сахаролитической коме? А потом и вовсе умер? Козлов поставил бутылку на идеально отполированную поверхность стойки с чуть большей силой, чем она того заслуживала. Губы, напряженные, обветренные, продолжали кривиться в ухмылке, а пальцы лихорадочно высвобождали новую сигарету. Ему не хватало нервов оставаться здесь, слушать брата, терпеть его слова, обжигающие, выливаемые ему на голову, словно растопленное железо. — Нам очень жаль, мы раскаиваемся, — пальцы Тимофея, сжимающие бутылку колы, дрожали больше, чем нервы Никиты. — Но знаешь, ты полгода как переехал в эту глухомань, не сказав ни слова, и сменил телефон, мы не знали, какие пороги отбивать и какие телефоны разрывать, чтобы до тебя дозвониться и попросить прощения. И тут я получаю смс, а ты ведешь себя так. Я хочу, чтобы ты опять стал частью семьи. — Извини, я забыл, каково это. Козлов курил слишком энергично, чтобы его это сколько-нибудь успокоило. Он снова затушил сигарету. — Расскажи о себе, Никит. Биолог усмехнулся. Он надеялся, что, отойдя от слишком кровоточащей темы, он возьмет себя в руки и станет не нытиком, а логичным человеком. К сожалению, брат только что убрал ногу с больной мозоли и пока импульсы боли от нее слишком ощутимы. — Из интересного только то, что я собираюсь потрахаться с шестнадцатилеткой.