Внеурочная анатомия

— Дура ты, Никифорова. Безапелляционно резюмирует Марина, неодобрительно нахмурившись. Девушка, будучи более сведущей в отношениях и всяких подобного рода делах, не была уверена в нормальности подруги. Влюбиться в тридцатилетнего мужчину, да и еще с такими особенностями характера, да и ещё в учителя. Словом, безобразие. Тем временем дождь нещадно лупил землю, будто за что-то на нее обидевшись. Погода явно не располагала гулять, напоминала, как важно посидеть дома с родными или как необходимо поучить биологию. Ветер, словно обычный прохожий, вальяжно разгуливал по улицам, игриво срывая шапки с голов или взъерошивая волосы. Бесцветное небо низко нависло над городом, мечтая его поглотить. — Ничего не могу с этим поделать. Он такой мрачный и загадочный. Вся его спесь, словно засохшая грязь. Когда она отлипает, становится только интереснее, что спрятано от глаз. — А если тебе не понравится то, что там спрятано? — пытаясь выиграть схватку с ветром за новенький элегантный зонтик, спросила Марина. — Что будет, если вы расстанетесь? Как ты будешь еще год учиться в этой школе? — Чтобы думать о таких вещах, следует хотя бы начать с ним встречаться. Закусывая посиневшую от холода губу, ответила Алеся, смотря куда-то вдаль. Ветер пробовал на прочность безупречный высокий пучок, играл с высвободившимися завитками волос, приставал к аккуратной челке. Этот же ветер старался схватить девушку за руки, настолько холодные, что Никифорова уже не чувствовала этих эфемерных касаний. — Солнце, я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Небу это заявление не понравилось, поэтому оно расплакалось.

***

— Слуцкин, я не могу сдержать приступа истерического смеха, когда читаю твою контрольную. Два. Примерно то же самое Никифоровой уроком ранее сказала классная руководительница после небольшой самостоятельной по геометрии. Если у Алеси и были проблемы с учебой, то все они сводились к невозможности воспользоваться калькулятором на алгебре или геометрии. Ну ладно, на геометрии она еще кое-как соображала, высчитывая числа в столбик. Но алгебра… — Что ж, есть желающие участвовать в олимпиаде по биологии? В этом году тема будет посвящена анатомии и физиологии человека. Если помните, что сердце у нас четырехкамерное, то призовые места у вас в кармане. Лениво поднялось несколько рук. И рука Никифоровой была в том числе. Биолог усмехнулся, записывая фамилии. Что ж, нужно будет дать некоторым пару уроков анатомии. Половину ноября учитель провел, напряженно гадая, исполнилось ли Никифоровой шестнадцать. Невозможность заглянуть в личное дело ученицы настолько его обезоружила, что хотелось биться головой о стенку. Но он терпел. Пока что. Потому что еще надеялся добраться до несчастной папки в директорском шкафу. Другую половину ноября он вечера гробил, находясь на улице, ожидая ее в парке. Мужчина надеялся, что девушка повторит свою октябрьскую вылазку, где он ее и настигнет. Но Никифорова, видимо, не разделяла его любовь к обжигающему холоду. Весь ноябрь она приходила на репетиторство, отменяя визиты лишь изредка. Так как будущее Никифоровой немножко волновало Козлова — чему он был невообразимо удивлен, в большей степени, конечно, раздосадован, — на занятиях он вел себя профессионально: объяснял материал, спрашивал домашнее задание, смеялся над непроходимой глупостью и ограниченностью ученицы. Но к своей цели не приблизился ни на йоту, из-за чего настроение было паршивее некуда. Да и ещё младший брат иногда выкручивал винтики из идеально настроенного механизма вялого течения жизни Никиты. Поломки можно было устранить только натянутой улыбкой, после которой болели даже жевательные мышцы, и, естественно, незабываемыми семейными ужинами, на которых косточки Козлова подвергались вычленению из тела, затем тщательному перемалыванию, напоследок грубому утрамбовыванию обратно. После таких вот посиделок мужчина тратил несколько дней на болезненное выздоровление. Сегодня он даже не смотрелся в зеркало, поскольку выглядел он довольно погано — с самого того момента, как сдуру заглянул к себе в душу. Имелись все предпосылки для самокопания: дело было поздно ночью; день был тяжелый из-за двухчасового лицезрения Никифоровой и семейного ужина; музыку он включил ту самую, ноты которой вытатуированы у него на груди; и, само собой, он был слегка пьян. Но поддаваться этому приступу, как показали дальнейшие наблюдения, не следовало. В темном одиночестве квартиры он вздрогнул, раскаиваясь в содеянном. Прошло только пять часов после встречи с мамой, а он опять набрал ее номер телефона и чуть было не разрыдался, извиняясь. Он гордо держался год, живя с ней в одной квартире. Не сдавался, когда шесть лет жил на съемной. И был непреклонен полгода, заполоняя уже собственную. Но три встречи после стольких лет изгнания, и вот он, жалкий донельзя, одинокий, забытый и, очевидно, безумный, тараторит в трубку, жалея себя. Никита не помнил времена, чтобы настолько себя ненавидел.

***

— Боже мой, Алеся, тридцать восемь и три! С ужасом воскликнула Наталия Ивановна, встряхивая градусник. Женщина недавно заподозрила, что дочка собирается заболеть, но не хотела верить, что так серьезно. Вызывая на дом врача, она уже построила курс лечения, исключая малейший рецидив. Словом, решила вылечить дочь в максимально короткие сроки, так как на носу висела конференция, где она должна была блеснуть неотразимостью своих знаний по эндокринологии. — Почему, как только Алеся два раза кашлянет, ее оставляют дома на неделю, а я должен ходить в школу? Даня материализовался тут же, как только фельдшер настоятельно порекомендовал подержать девушку подольше дома. На лицо не только обыкновенный грипп, но и переутомление. Конечно, столько мечтать о биологе, не каждый молодой организм выдержит! — Дорогуша, скройся, — распрощавшись с фельдшером, сказала Наталия Ивановна, ласково погладив сына по волосам. — Алеся, ну как же так!

***

Больничный благосклонно продлили до пятницы, поэтому Никифорова чувствовала себя прекрасно: она не только не делала домашнее задание, не учила миллионстраничные параграфы, но и пропустила контрольную по алгебре и три самостоятельных по разным предметам. Но однажды, в четверг утром, произошло настолько занимательное событие, что Алеся успела рассказать про него Марине со скоростью, которой даже свет позавидует. Проснулась девушка от навязчивого дребезжания домофона. В десять утра ни папа с рейса не мог вернуться, ни мама с работы, ни младший брат с учебы. Сонно морщась, девушка натянула на хлопковую пижаму халат и встречала гостя во всеоружии. Конечно, она ожидала, что Никита Андреевич самолично доставит ей олимпиаду по биологии или же просто доставит ей удовольствие своим визитом… Когда же улыбчивый курьер вручил букет из тридцати одной белой розы, Никифорова выронила не только пояс от халата, но и жгучее изумление. Они были настолько прекрасны, настолько одурманивающе пахучи, что невозможно было описать гамму чувств, захлестнувшую девушку. К сожалению, спрятать такую красоту от мамы было невозможно. На выцветши-бледно-голубой карточке, в тон шляпной коробочке, было небрежно написано размашистым почерком: «Надеюсь вскоре увидеть тебя на занятиях, Никифорова». А вот карточку Алеся спрятала у себя в сердце.

***

У Никиты Андреевича было несколько в меру безобидных странностей: он безумно хотел заполучить шестнадцатилетку, он любил причинять психологическую боль себе. Причем обе странности в разное время мелькали на границе бессознательного и сознательного, овладевая разумом попеременно, но регулярно. Пока сознательно он только придумывал хитроумные ходы к покорению Никифоровой, воплощал же в жизнь то, что диктовалось на бессознательном уровне. Поэтому сегодня он решил немножко расслабиться в баре, продолжая калечиться и ментально, и физически. Ментально потому, что поигрывал все те песни, которым обучал его отец, при этом мучительно медленно разрываясь на части, а физически потому, что курение и алкоголь неминуемо пожирают организм, в наслаждении причмокивая. Словом, был настолько в ударе, что даже ввязался в драку, где получил по ребрам до искр из глаз. Но это моментально вернуло его в человеческое состояние и держало в нем прочно, пока бок нещадно выл.

***

— Никита Андреевич, здравствуйте. Продрать глаза было невозможно, поэтому биолог инстинктивно нашел вибрирующий мобильник в кармане темно-серых джинсов, в которых сдуру завалился на кровать. Мелодичный приятный голос завуча всё равно заставил мозги разлететься внутри черепной коробки в оглушительной мольбе о тишине. Протирая рукой лицо, шершавое от щетины и ветра, Козлов не сразу установил связь с языком: — Да, Оксана Михайловна, доброе утро. Голос был болезненно хриплый ото сна и слишком сломанный. Он надеялся, что его не вызовут в школу в связи с какой-либо катастрофой. Не то чтобы он отлынивал от работы по субботам, но сегодня он был слишком убитый, слишком не протрезвевший, просто слишком. — Простите? Для вас два часа полудни — утро? — высокомерно спросила завуч, прочистив горло и нещадно разрушив нервы биолога. — У нас случилось чп: Алла Германовна вчера получила травму и теперь вынуждена просидеть на больничном три месяца. Конечно, я понимаю, что назначать вас — это не самый лучший выход, так как опыта работы у вас с перепелиное яйцо… — тут Никита Андреевич тактично уснул. Проснулся он к следующим словам, — ...я бы хотела попросить вас взять классное руководство десятого «Б» класса в свои руки. Верю в вашу строгость и благоразумие. — Всенепременно. У Никиты Андреевича, к сожалению, на данный момент не хватило жизнеспособных нейронов, чтобы осмыслить ситуацию. Отключившись и закинув телефон куда-то под подушки, он зарылся глубже в складки пухового одеяла и уснул крепким сном всё ещё пьяного человека. Возможно, он и не вспомнит о той удаче, которая была любезно подарена ему судьбой за столь невыносимо горькое прожигание жизни. А, возможно, и вспомнит.