Внеурочная анатомия

У Никифоровой было полно разного рода странностей, поэтому, заметив за собой неловкую влюбленность в биолога, она надеялась, что это пройдет быстро и, по возможности, безболезненно. Конечно, посещать занятия, сидеть на репетиторстве и смотреть на жалостливо погибающие белые розы было невыносимо. Но Марина очень доходчиво объяснила, что тридцатилетний мужчина, учитель, не будет ухаживать за шестнадцатилетней школьницей. После столь ожидаемого открытия ходить на репетиторство и оставаться с учителем один на один, было сложнее. На занятиях она всё меньше обращала внимание на гены, аллели, гомозиготы, а всё больше на грязно-изумрудные глаза с мелькающими за ними размытыми чувствами, на красивые пальцы, старательно выводящие формулы, необходимые для решения задач по генетике. Слушала Алеся теперь не для того, чтобы усвоить материал, открыть для себя что-то новое, а чтобы просто утонуть в бархатистом басе преподавателя. Также одной интереснейшей и, в то же время, дискомфортной странностью Алеси было чувство чрезмерной благодарности. Девушка бережно вынашивала его долго и упорно, давая ему разрастаться настолько невыносимо большим и крепким, что порой оно застилало не только остальные чувства, но и даже разум. Собственно, именно поэтому произошли некоторые обстоятельства, преобразившие жизнь Никифоровой до неузнаваемости. Такие волнующие и фееричные, что о них блондинка вспоминает с невольной улыбкой, бережно касаясь подушечками пальцем до своих аккуратных мягких губ.

-

Резкий звук домофона прорезал мысли, словно нож масло. Снимая очки в черной оправе, Никита отложил в сторону книгу, начатую им буквально недавно, но настолько заинтриговавшую, захватившую в водоворот приключений, что биолог временами не мог оторваться. Лайма неуверенно поплелась в коридор, готовясь встречать гостей у самой двери. — Да. Сняв трубку, гаркнул Козлов. Всё, что ему оставалось, это надеяться на чудо, что в воскресенье в середине дня, когда время неуклонно движется к полднику, ему по нелепой ошибке звонят в домофон. Гостей мужчина не ждал, не желал и даже не собирался пускать на порог. — Никита Андреевич… — застенчиво донесся до Козлова тихий нежный голос. Невольно улыбнувшись, он не стал дослушивать приглушенно-смущенные щебетания и великодушно впустил юную натуралистку. Мельком кинув взгляд в зеркало и к своему неудовольствию обнаружив, что растянутая домашняя футболка обнажает темно-серые линии татуировок, мужчина решил оставить, как есть. Ожидание было томительным: мысленно считая, через какой этаж ползет лифт, Никита поставил кипятиться чайник. Стараясь не замечать свербящего чувства в груди и не придавая значения улыбке, господствующей на губах, мужчина открыл дверь. Блондинка стройным малиновым пятном вплыла в квартиру с небольшой светло-голубой коробочкой в руках. Первые снежинки вальяжно наступающего декабря отчаянно таяли на теплом длинном пальто и вязанной шапке. Легкий мороз, неловко поселившийся в городе, раскрасил щёки докрасна. — Здравствуйте, Никита Андреевич. Ему нравилось слушать, как воздух смущенно выходит из её легких, когда девушка на выдохе произносит его имя. Тихий красивый голос пробирал до мурашек, приятно и томительно. — Я хотела бы вас поблагодарить за приятные слова и цветы, — опуская глаза на коробочку, она ловкими движениями тонких пальцев открыла крышечку и явила четыре небольших кекса. — Это банановые капкейки с малиновым кремом. Надеюсь, вам понравится. Алеся решила тактично промолчать, что, промучавшись с тестом и кремом целый субботний вечер, доведя маму до истерики и выбрав среди шестнадцати только четыре прилично выглядевших, она уже хотела вовсе смыть все в унитаз. Но, улыбнувшись в своей обычной мило-стеснительной манере, она подняла глаза на учителя. — Я тронут. Принимая подарок, Козлов пригласил девушку в квартиру, запирая дверь и следуя на кухню. И это была правда, он был тронут тихим необычным жестом до глубины души. Он не мог вспомнить, чтобы какая-нибудь девушка из его многочисленной пестрой коллекции когда-нибудь догадалась сделать подобный приятный жест. Мимолетно оглянувшись, он увидел в ванной, расположенной напротив кухни, спину моющей руки ученицы. Копну уложенных волос, теплого пшенично-молочного оттенка, белую хлопковую футболку, оголяющую тонкие белоснежные руки и темно-синие джинсы, облегающие плавные линии фигуры. Она была такой необычной: ребячески робкой, тихой, наивно милой и в неловкости своей обворожительной настолько, что невозможно было оторвать глаза. Она была преисполнена энергичной жизнью в самом счастливом ее проявлении, до краев наполнена радостью, захлестывающей окружающих, светлой и доброй. Была ребенком. — Я бы хотел, чтобы ты выпила со мной чай вместе с капкейками. — Боитесь, я их отравила? Присаживаясь на стул, сверкнула обворожительными глазами Алеся. Козлов был уверен, что она неминуемо отравила их своей… любовью? — Боюсь, я просто хочу, чтобы ты осталась тут подольше. Алеся густо залилась румянцем, особенно выделившимся на белоснежно-молочной коже, и опустила глаза. Она, мучительно медленно поднимаясь в лифте, не ожидала столь теплого приема и слегка надавливала кнопку «стоп» в кабине несколько раз в нерешительности. Но биолог не просто вновь приятно удивил заинтересованностью в ее обществе, но и произносил такие откровенные слова без толики сарказма в ее адрес. Он желает, чтобы она осталась здесь! Кто бы мог подумать… Его же тело отреагировало дразнящим электрическим разрядом, пущенным по всем нейронам одномоментно. Поэтому заварил чай со скоростью, примерно, в несколько раз превышающей скорость света, лишь бы поскорее запамятовать брошенные сдуру слова. Возможно, в тот миг, когда засмотрелся на наивно-обворожительную ученицу, он и желал ее общества невыносимо сильно, но… Стоит ли рисковать тюремным заключением или позорным скандалом в небольшом провинциальном городишке ради того, чтобы потешать своё необъятное эго и добавить в серую жизнь несколько месяцев приятных острых ощущений? А дальше что? В тридцать-то лет? — Спасибо. Улыбнулась девушка, принимая чашку крепкого черного чая и чайную ложечку для кексов. Она, отпивая сводящий зубы напиток, глядела на учителя исподлобья, отмечая некоторые удивительные вещи: во-первых, его руки были до умопомрачения сильные, красивые; во-вторых, по-домашнему растянутая белая футболка сидела намного лучше вышколенной деловой рубашки; в-третьих, из-под хлопковой ткани уверенно проглядывали причудливые завитки темно-серых татуировок. Первое, что бросалось в глаза, — это замысловатые паутины на внешней стороне локтей обоих рук. Остальные были намного больше, более замысловатые и, чтобы их увидеть, необходимо немножко поднять рукава. Просить о такой наглости она не отважилась — девушка пошла дальше. Невольно залюбовавшись оригинальными узорами, не обращая внимания на хвалебные речи биолога о шедевральности капкейков, девушка провела пальцем по причудливым изгибам татуировки на правой руке. Так непривычно. Она впервые видела вживую человека, разукрашенного таким необычным видом искусства. — Никифорова, ты собираешься погладить их все? Насмешливый голос преподавателя долетел до соответствующих отделов мозга слишком поздно, чтобы оправдываться, убирать руки и смущаться: Алеся уже изучала, закусив губу, следующую татуировку, расположенную слегка повыше. — Вы были бы против? Нет, он не позволит себе ответить первое, что пришло в голову, иначе девушка буквально сгорит со стыда. Никита решил сделать это в другое время и, желательно, в другом месте: на настолько опасной территории, что вывернет его нервы наизнанку. Ведь именно таких закипающих ощущений Козлову остро не хватает уже намного больше полугода. — М-м, — протянула Никифорова, тщательно подбирая слова. — Никита Андреевич, вы слегка испачкались. Вынимая из изящной подставки салфетку, Алеся аккуратно стерла нежно-розовый малиновый крем с кожи над верхней губой. Девушка в очередной раз отметила, как всё-таки некоторым мужчинам идет легкая трехдневная щетина. Только вот жаль, что не у всех её одноклассников еще хватает наглости сбривать первый пушок с подбородка. — Никифорова, ты бы не хотела видеться чаще? Не в рамках занятий? Было невыносимо мило наблюдать за её реакцией: вмиг густо налившиеся краской щеки, смущенно опущенные глаза. Такая робкая и обворожительная, застенчивая и притягательная. Но ещё настолько мелкая, ещё настолько ребенок… Он дружелюбно улыбнулся лишь уголками губ, когда Алеся легонько кивнула, склонив голову набок и соблазнительно облизав губы. В молчаливой уверенности Никита накрыл своей ладонью руку девушки, практически невесомо поглаживая большим пальцем по коже тыльной стороны. Что ты творишь. То, что творишь всю свою сознательную жизнь, — ходишь по невероятно тонкому льду. Зачем ты это творишь. А не следует спрашивать. Он и сам не мог объяснить большую часть судьбоносных поступков, предопределивших эту профессию, этот город, это предложение.

***

Оглушительный шум школьных коридоров стал настолько родным, что Алеся уже не замечала его, когда вместе с Настей повторяла домашний параграф по информатике. Запоминать все эти алгоритмы, правила их построения было невозможно: мысли были всецело заняты ослепительным событием воскресенья. Кожа настойчиво напоминала прикосновения едва заметной пульсацией. Это было так ново, необычно… это окрыляло, заставляло улыбаться. Даже в самых дерзких мечтах Алеся не могла представить, чтобы всё закончилось так. К слову, под неприятную трель звонка в кабинет вместе с классом зашел биолог. Видеть Никиту Андреевича, невозмутимого, опрятного, по-школьному лощеного, было как-то непривычно. Делать вид, что ничего не было, понимать, что даже смотреть слишком часто на него было нельзя, тоже — непривычно. — Ирина Игнатьевна, буквально несколько минут. Козлов обратился к учительнице информатики, также не ожидающей увидеть биолога. Женщина коротко кивнула, настраивая компьютеры на предстоящую контрольную работу. Прежде чем раскрыть рот и произнести, видимо, что-то издевательское, Никита Андреевич победоносно обвел класс взглядом, задерживаясь на самых выдающихся личностях. Ребята притихли, готовясь услышать то, что им определенно не понравится. — Десятый «Б», так как среди учителей, не обремененных классным руководством, я самый перспективный, я буду заменять Аллу Германовну три месяца. Три незабываемых месяца. Все знали, что учительница алгебры и геометрии повредила спину и ей требовалось много времени на восстановление. Все знали, что им совершенно точно поставят другого классного руководителя. Все знали, что это будет непростое время. Но так издеваться над людьми — это законно?

-

— Вы слышали? Нет, вы, мать его, это слышали? Артем, на ходу злостно уминая клубничный пончик, был возмущен до глубины души. Новость о классном руководстве Никиты Андреевича настольно взбудоражила парня, что он не мог спокойно ни есть, ни пить, ни сидеть на уроках. К слову, контрольная по информатике была сорвана, ведь Ирина Игнатьевна посчитала, что класс и так обречен на мучительное существование. — Ну я ему устрою! Он-то у меня эти три месяца точно не забудет. Рьяно жестикулируя и не всегда пережевывая должным образом пончик, Артем не мог заставить себя замолчать. Идущие рядом Настя и Алеся едва могли сдержать смех, держались за руки, надеясь коллективным усилием победить нарастающий порыв. К слову, тетка Артема, как нельзя кстати, являлась директором школы, так что парень мог себе позволить некоторые безобидные шалости. О безобидности шалостей же судила сама директриса, у которой это понятие было до сумасшествия относительным. Так как семья Феклисова была порядочной, благоразумной и интеллигентной, то он, в лучших традициях, был непоседливым скандалистом.