Внеурочная анатомия

— Как там поживает твоя шестнадцатилетка? С безмятежной улыбкой спросил Тимофей, сидя на удобном стульчике у брата на кухне и неспешно отпивая остывший чай. Он был невыносимо рад, что их отношения восстановились, перестали быть болезненными, ноюще натянутыми, что они могут без обиняков поговорить обо всем, что их волнует. Однако вид Никиты не радовал: на нем остался невообразимо печальный отпечаток прошлого, как будто въевшееся пятно на некогда белоснежной ткани. Стоит отметить, что Тимофей был смазливым. В отличие от старшего брата он был похож на маму: темно-карие глаза, словно согревающие лицо и придающие плавным чертам некоторую родную теплоту, красивые пухлые губы с привлекательной родинкой над ними. Характером он тоже вышел получше: мягкий, спокойный, отходчивый. Но был редкостным подлизой, за что и любим везде, в каждом учебном заведении, на всех дополнительных занятиях, кружках, в любой компании. Прямолинейность и циничность открыли для Никиты множество дорог на жизненном перепутье, но вместо того, чтобы принять единственное важное решение, он хотел попробовать всё и по чуть-чуть. Вместо собранности и серьезности, он чаще проявлял желание отменно повеселиться, приятно и беззаботно провести время, не собираясь барахтаться в бесконечных трудностях. Но Тимофей знал, куда идти и что хочет, и благодаря этой безобидной ограниченности к своим годам достиг неплохих успехов. Он рос, постоянно наблюдая за истериками мамы по поводу поведения Никиты, за бунтарскими и максималистскими взглядами старшего брата, определяющими его поступки, за неожиданными последствиями, неизбежно настигающими каждое его решение. И старался делать так, как от него ожидали, как правильно, как принято и понятно каждому. — Живет и жизни радуется, — закрыв дверь за курьером, ответил Козлов. — Пока что. — Непривычно слышать, чтобы кто-то радовался в твоем обществе. Поднимаясь со стула, чтобы помочь брату распаковать заказанную еду, запах которой буквально одурманивал разум, а желудок распоясывал для призывного песнопения, улыбнулся Тимофей. За месяц упоительных рассказов о Никифоровой, чьи наивность, стеснительность и жизнелюбие действовали на Козлова, как мулета тореадора на разъяренного быка, он смирился с нездоровым увлечением брата. Впрочем, рассказы были такими же невинными, как и сама ученица, поэтому Тимофей едва не засыпал. — Сколько вы уже так тесно общаетесь? Нахмурившись, как бы невзначай поинтересовался кареглазый, вскрывая коробки в поисках мясной пиццы, а не всех тех с ананасами и курицами, которые понабирал брат. Футбол, который послужил приятным предлогом для их встречи, должен был начаться через несколько десятков минут. А Тимофей еще не наговорился с братом на темы, болевшие в душе и роившиеся в голове. — Две недели. В темпе раскладывая еду по тарелкам и разливая колу по стаканам, коротко ответил Козлов. Ему не нравилось, к чему медленно, но верно клонил кареглазый, потому что не был готов обсуждать все аспекты их взаимоотношений. Ну… отношениями это незамысловатое общение не назовёшь: в школе необходимо соблюдать дистанцию и делать вид, что мысленно не раздеваешь свою ученицу, на уроках терпеть несносный класс, стараясь не уделять ей излишнего внимания, на репетиторстве разговаривать о питекантропах и кроманьонцах, а не о том, где и в каких позах больше всего хочется попробовать. Какое-то нормальное общение возможно было лишь во время недолгих прогулок глубокими вечерами в местном парке, где неизбежно трясешься от холода, следишь за собакой и окружающими. Урванные ускользающие рукопожатия нисколько не способствовали увеличению ценности удовольствия, приносимого ими. Только способствовали нарастанию жгучего напряжения. И пока что Никита Андреевич не делал попыток пригласить Алесю к себе домой. Он боялся, что приглашение воспримется с неправильной подоплекой. Биолог решил повременить, заставив желание внутри распаляться с каждым новым взглядом, улыбкой, жестом. — А она знает, что тебе тридцать? Насыпая жалобно подвывающей собаке еды, спросил Тимофей. Ему самому недавно стукнуло двадцать шесть, что не давало покоя. Кареглазый два года работал адвокатом, выбрав проторенную отцом дорожку. Делал завидные успехи, неплохо зарабатывал и ещё лучше тратился. Однако младший брат был куда более расторопным: три года состоял в браке, из которых, по меньшей мере, полгода прошли безупречно. Поэтому желал пополнить ряды женатых, внедрив туда Никиту, сопротивляющегося всеми силами. — Конечно. — А то, что у тебя есть некоторые потребности? — Естественно. — А то, что она будет некоторым образом замешана в их удовлетворении? — Всенепременно. На эту тему она даже читает книгу. — Книгу?.. Оторвавшись от Лаймы, распластавшейся на половину кухни, вместо еды выбравшей ласку, удивился Тимофей. Может, ему стоит одолжить подобную книжку, чтобы дать почитать своей жене?.. — Да, даже делится некоторыми вырезками. Очень забавными. Жду её удивления, когда все окажется совершенно по-другому. Откусив кусочек сочной пиццы, усмехнулся Козлов, потрепав темно-русые волосы брата, как в детстве. И несильно пнул, тоже как в детстве.

***

У Никиты Андреевича было полно дел в школе: ему необходимо было вести занятия, заполнять бумаги, выбрасываемые пачками директором на головы учителей, регистрировать оценки и домашнее задание в электронный журнал. Поэтому, когда Никифорова в середине урока неловко постучалась в дверь и позвала Козлова, сославшись на какую-то нелепицу, мужчина нахмурился. Бросив задание семиклассникам, он вышел в коридор, отмечая, что девушка одета в физкультурную форму. — Никита Андреевич, у нас на занятии произошел инцидент. Михаил Борисович в бешенстве. Оглянувшись и убедившись, что коридор молчалив и пуст, биолог, усмехнувшись, легонько ущипнул блондинку, так как посчитал, что выглядит она довольно печально. Да, черные спортивные штаны из тонкой ткани только подчеркивали плавные линии фигуры, а растянутая белая футболка оголяла зону декольте до неприличия. Можно было даже разглядеть, какого цвета спортивный лифчик. — Что же произошло? Безмятежно спросил биолог, поправляя галстук. Тепло, в явном излишестве даримое батареями, действовало на внутреннее состояние учителя. Ему было комфортнее в легкой прохладе. — Вам лучше увидеть собственными глазами. Спортивный зал находился на первом этаже, около столовой, поэтому Козлов не мог себе позволить как-либо взаимодействовать с ученицей. Классы, у которых пропал урок, или обыкновенные прогульщики обычно коротали время за стаканчиком чая и булочкой с джемом. Спортивный зал был настолько огромен, что спокойно вмещал два или три класса одновременно. Бежевые стены были украшены мишенями для сдачи нормативов, также висели корзины для баскетбола. У дальней стены помещался необходимый инвентарь и небольшой фрагмент скалолазной стенки. Ирония заключалась в том, что ученикам запрещалось к ней подходить. Из холла в спортивный зал можно было попасть, миновав узкий длинный коридор, ведущий также в раздельные раздевалки и рабочий кабинет физруков. — Никита Андреевич, я в растерянности. Грузным басом проговорил Михаил Борисович. Это был довольно забавного вида преклонного возраста мужчина в дорогом спортивном костюме. Он повидал на своем предмете много разных диких и забавных вещей, но такого вольного поведения ещё не встречал. Феклисов Артем, долговязый и шустрый, никогда не имел проблем с физкультурой. Скорее, неприятности вызывала его леность и, в принципе, нежелание делать что-то хорошо. Какая муха его укусила, физрук выяснять не стал, но это бы объяснило многое. — Никита Андреевич, я боюсь высоты! Надрывающимся от деланной истерики голосом прокричал парень, крепко-накрепко вцепившийся в канат над самым потолком. Одноклассники и занимающиеся тут же семиклассники были необычайно воодушевлены и удовлетворены разыгравшейся комедией. Не понравилась она только Козлову, скрестившем руки на груди в строгой позе, и Михаилу Борисовичу, у которого срывался норматив. — И поэтому ты решил, что залезть на канат — это лучший выход? Рассмеялся уже от одолевающей истерики физрук. Мало того, что Феклисов вызвался первым, так он еще и отказывался слезать без присутствия классного руководителя. — Пока я не смотрел вниз, было нестрашно!

***

— Не то чтобы я разозлился, — горько усмехнулся биолог, швыряя на стол старенькую потрепанную тетрадь, — я просто в бешенстве. Никифорова, что ты там копошишься? Алеся минут десять терпеливо выслушивала возмущения Козлова относительно щепетильного инцидента, разрешившегося не очень удачно для учителя. После того, как удалось уговорить Артема спуститься, как биолог вежливо и завуалированно назвал парня дебилом, как чуть ли не пинками преподаватель довел ученика до директора, Анна Ивановна великодушно отпустила Феклисова. И не очень великодушно объяснила Козлову его обязанности. Сейчас Никифорова обнаружила у себя в элегантной черной сумке непростительное отсутствие тетради по биологии и сделанной домашней контрольной по необъятному разделу, посвященному генетике. Прикусив язык и густо залившись румянцем, она наблюдала за биологом, размахивающим руками и упоительно ораторствующим. Но вот он про нее вспомнил. — Я забыла дома кое-что. — Что же? Подойдя к парте и наклонившись к ученице, изогнул вопросительно бровь биолог. Держа руки в карманах классических серых брюк, он сжимал ткань до обеления костяшек. Галстук примостился на краюшке парты, выжидая ответ также нетерпеливо, как и сам хозяин. Он был в настолько непозволительной близости от блондинки, что та даже шумно сглотнула, позволив себе мимолетно взглянуть на плотно сжатые губы преподавателя. Её всю поглотило единственное желание быть поцелованной вот так, в школе, когда их может застукать кто угодно, страстно и жарко. — Все материалы к занятию, — пискнула Алеся, смотря в грязно-зеленый омут прожигающих глаз. Козлов прыснул, в молчаливой задумчивости развернувшись к доске и демонстрируя Никифоровой ошеломительный вид на свою фигуру. — Я считаю, что нам необходимо перенести занятия ко мне домой.