Внеурочная анатомия

Когда белые хлопья нетерпеливо обнимались с асфальтом, а вечер устало ложился на землю, Козлов сидел на скамейке в парке и докуривал сигарету. Вначале аллеи, густо залитой янтарно-желтым светом уличных фонарей, забрезжило знакомое светло-серое зимнее пальто. Уголки губ Никиты невольно поползли вверх. Они встречались в парке вечером каждый день практически три недели, а появление вытянутой стройной фигуры всё равно вызывало улыбку. Поначалу разговаривать о чем-то, кроме парнокопытных, было трудно, но, с течением времени, проблема рассеялась. Алеся не была болтуньей, ведь говорила она вдумчиво, неторопливо, спокойно и, самое главное, вовремя. Но тема для разговора находилась всегда. Сегодня, например, преподаватель горел желанием обсудить очередную выходку Артема, доведшего учительницу истории до истерики посреди урока, а Никиту до очередного выговора директрисы. Козлов ещё не придумал способа справиться с выскочкой, но проводил достаточно времени, напряженно размышляя об этом. — Привет. Живо улыбнулась Никифорова, приблизившись к скамейке и неизменно привлекая внимание собаки. Лайма почувствовала приближение нового друга и отвлеклась от игры с другой собакой, чей хозяин пристроился на лавочке противоположной стороны аллеи. — Никит, м-м, — он видел по смущению, написанному на лице, что ей всё ещё неловко так обращаться к биологу, — я давно хотела спросить, что означают твои татуировки? И какие есть ещё? Я видела только паутины и небольшую часть хвоста какой-то… рептилии. Под неясным светом фонарей её лицо, обожженное декабрьским морозом, выглядело заинтересованным. Необычного цвета глаза, обрамленными аккуратно накрашенными ресницами и подчеркнутые тонкой линией подводки, неизменно следили за Никитой. И ему нестерпимо нравилось чувствовать её взгляд, переполненный тепла и нескрываемым интересом. — Это змея, которая продолжается на плечо и заканчивается на пике трапециевидной мышцы, над ключицей. И все они ничего не значат. Неспешно шагая вдоль аллеи, соврал Козлов. Ему не хотелось врать девушке о таких простых вещах, но он не любил раскрывать кому-либо смысл своих наколок. Это было что-то настолько личное и неприкосновенное, и мужчина не спешил откровенничать. — Правда, я преследовал цель немножко позлить родителей, — предупреждая встречный вопрос, едва не слетевший с уст ученицы, Никита продолжил. — В основном, потому что я был несносным подростком. — Могу ли я посмотреть на них? Тихо спросила Никифорова, устремляя ясный взгляд в глаза преподавателя. Она понимала, что некоторые из них будут под одеждой и ему придется раздеться. Она знала, что смутится до такой степени, что скорее сгорит со стыда, чем внимательно все рассмотрит. Но… — На все твои татуировки, Никит.

***

Сорок с половиной минут, пронесшиеся с того момента, как слова Алеси прорезали морозный воздух, были потеряны в неспешной прогулке до дома, хотя оба стремились туда неимоверно, в мытье рук и собаки, в недолгом разговоре и нескольких шуточках. Сорок с половиной минут голова девушки лопалась от удивления, пропечатанного на лице и в мыслях, а Козлов от сладостного предвкушения, волной захлестнувшего его, стал разговорчивее. На сорок первой минуте Никита включил свет в спальне и прошел вглубь, стягивая с себя толстовку и бросая ее на большую кровать. Конвейер мыслей, лихорадочно мелькавших в голове, был явно перегружен, потому что, чем ближе к квартире, тем застаивались всё более однообразные образы. Оставшись в домашней футболке, он развернулся к блондинке, с немым восхищением разглядывавшей знакомые линии. — Я впервые вживую вижу человека, имеющего татуировки. Упоительно тихо проговорила Алеся, уверенно дотрагиваясь до кожи передней стороны предплечья. — Больно было? — В зависимости от того, где делать. В основном, неприятно. — Никит… м-м… покажешь их все? Козлов бесшумно усмехнулся. Происходящее казалось подставным сном, не той реальностью, в которой он привык находиться. В его реальности, в его представлениях о ней, шестнадцатилетние школьницы не спешат снимать с учителя одежду. Стягивая с себя футболку, он испытывал не то смущение, не то неуверенность в том, что отдает отчет в своих действиях. Ему одновременно хотелось её снять, но в то же время он не мог знать, к чему все это приведет. Конечно, это необычно, интересно, рискованно, но… стоит ли риск награды? На правой руке, сразу над паутиной, начиналась следующая татуировка в форме вытянутого хвоста змеи, чье тело, извиваясь крупными кольцами, венчала величественная голова с высунутым раздвоенным языком, направленным в сторону расхождения общей сонной артерии и подключичной от общего ствола. Никита набил эту татуировку просто так, потому что ему понравилась сама ее идея, ещё на первом курсе педагогического, и решил необходимым счесть все анатомические особенности данного отдела шеи. Его лучший друг, в это время постигший особенности сосудистой системы организма, помог добавить шарма к рисунку. Ему нравилось наблюдать за ученицей, увлеченно разглядывающей ядовитую змею. В застенчиво приглушенном свете комнаты особенно ярко было заметно смущение, густой краской растекшееся по лицу Алеси. Щеки рдели, словно мороз щипал их беспрестанно, шея была выборочно покрыта красными пятнами, словно примеряла необычный вариант леопардовой раскраски. — Вау… Шумно выдохнула Никифорова, нерешительно касаясь пальцами нарисованного яркого сердца, отвечающего его точным границам, его истинному расположению. Это же сердце, кровоточащее, ноющее, обречённое, было нещадно зажато в пасти тигра, голова которого занимала всю правую половину груди, едва заканчиваясь под ключицей, частично уходящая на боковую сторону тела, утопала в широких листьях. Эта татуировка была одной из последних, хорошо продуманная, но всё равно неосмысленная. Никита потратил много времени на нее, ведь он хотел сделать ее цветной. Но смысла он не вкладывал ни в одну из её многочисленных черт. — Это что-то невероятное… — Да, она неплохо смотрится. Никита, накрывая своей ладонью руку девушки, всё еще гладящей умирающее сердце, не давая ей возможности отстраниться, нежно прильнул к её губам. Он не был готов описать или же классифицировать чувства, взрывом прогремевшие внутри, но мог сказать с уверенностью, что было классно. Легкое покалывание в кончиках пальцев, ощущение спертого дыхания на коже, безумно-юный привкус ее губ опьяняли. Как будто впервые пробуешь покурить со старшеклассниками за гаражами в тайне от родителей. Как будто грубишь преподавателю по социологии, принимая во внимание, что не только не знаешь социологию, но и что экзамен будет принимать этот самый преподаватель. Как будто набиваешь первую болезненную татуировку на обеих руках, помня, что родители обещали вышвырнуть тебя из дома за это. Как будто гонишь по Рублевскому шоссе с максимальной скоростью в нескольких сотнях метрах от полицейского участка. Алеся замирает, боясь говорить, шевелиться и мыслить. По коже проходится волна дрожи, такая молниеносная и неожиданная, как и сама ситуация. Дыхание спирает от одного только ощущения его губ — мягких, нежных и до умопомрачения чувственных. Козлов замирает на несколько секунд, как будто пробуя вкус поцелуя, как будто давая девушке возможность привыкнуть к невыносимо приятным ощущениям, а затем углубляет поцелуй, обхватывая теплыми руками голову блондинки, запуская пальцы в распущенные молочно-медовые волосы… Воздуха не хватает до бешеной пульсации крови, сердце ускоряет ход, намереваясь вырваться из груди и самому вздохнуть, и Алеся отвечает на поцелуй, размыкая губы и встречая его язык своим языком. Эти ощущения нельзя было сравнить ни с чем — разве что с лавой, вырвавшейся из жерла и медленно стекающей по нервам, согревая, щекоча, не оставляя ничего, кроме удовольствия. Девушка порывисто прижалась к Никите, ловя каждый вдох, интуитивно отвечая на прикосновения губ и языка. Козлов, неохотно оторвавшись от блондинки, ещё держал Алесю в своих руках, носом соприкасался с её носом, оставался в непозволительной близости. Проговорил тихо, с закрытыми глазами, но с неизменной саркастической улыбкой: — С этого момента я предпочел, чтобы ты называла меня котиком.

***

С раскрасневшимися от мороза и робости щеками, с распухшими от бесконечных поцелуев губами, с разлитой по всему существу окрыляющим счастьем девушка тихо вошла в квартиру. Кровь, бурлящая от дофамина, всё ещё пульсировала в висках. Мама вышла из спальни неспешно, сложа руки на груди в наступательной позе. Она не старалась выглядеть устрашающе, но выглядела именно так и даже больше: очки, спущенные на переносицу, позволяли глазам смотреть ровно, неприкрыто прямо на объект, их занимавшим. Обычно такой взгляд, направленный на человека, мгновенно и безболезненно испепелял последнего. Наталия Ивановна, отвлекшись от работы и закончив со всеми конференциями, была чрезвычайно удивлена, обнаружив, что дочь постоянно отсутствует дома. Конечно, она занимается три раза в неделю биологией со своим сомнительно молодого вида классным руководителем и два раза обществознанием и историей, но не до одиннадцати же вечера! В конце концов, в следующем году ей придется посещать ещё и дополнительные занятия по русскому языку. Что же теперь, дома не ночевать? — Добрый вечер, дорогуша. Звонкие слова повисли в воздухе, заполняя неловкостью всё доступное пространство. Даня, младший брат Алеси, мирно посапывал у себя в комнате, так как за режимом победителя районных соревнований по легкой атлетике зорко следила мама. Папа, получивший трехдневные выходные, распластался в теплой ванной. — Привет. Криво улыбнулась блондинка, вешая верхнюю одежду. Она старалась не смотреть в сторону мамы, так как по возмущению в силе поняла, что это самое возмущение направлено исключительно на нее. — Алесь, расскажи, пожалуйста, где ты пропадаешь вечерами? — Гуляю с друзьями. Иногда с Мариной, иногда с Настей и Артемом. Никифоровой было стыдно врать матери, но она не видела возможности сказать, что гуляла с классным руководителем. Тем более, после знаменательного родительского собрания, проведенным Никитой Андреевичем через три дня после вступления в новую должность, Наталия Ивановна пила валерьянку. В основном, потому что узнала, как обстоят дела у дочери с оценками и кто теперь замещает Аллу Германовну, договориться с которой можно было в неформальной обстановке самым неформальным способом. — Алесь… Проходя за дочерью в комнату и присаживаясь на высокую кровать, забросанную подушками и модными мягкими игрушками, на выдохе начала женщина: — Я очень рада, что ты начала общаться со своими друзьями чаще, но нельзя ли делать это не так поздно вечером? Потерпеть до выходных? В конце концов, через две недели у вас закончится семестр, а по биологии, физкультуре и химии у тебя выходит четыре. Ты же знаешь, что золотая медаль — это приятный бонус при поступлении. Алеся, развернувшись к маме спиной, чтобы не показывать перекосившееся от немой злобы и затаенной обиды лицо, переодевалась в домашнюю одежду. И чего все привязались к ней с этой медалью… если она достойно выучит предметы, отлично сдаст ЕГЭ, то видела эти золотые медали, которые вовсе не золотые, в гробу… — У тебя экзамены в следующем году уже. Может, стоит повременить? — Мне в следующем году восемнадцать лет… Можешь себе представить, что у меня не было никогда парня, ничего не было? А после экзаменов я поступлю в ВУЗ, где нужно будет учиться и сдавать экзамены каждые полгода. И мне теперь не иметь личной жизни? — Алесь… — Мам, блин! Я устала от этих всех причитаний. Никифорова села на кровать около мамы и положила голову ей на плечо, надеясь получить вместо хорошей оплеухи ласку. Ей было обидно до жути, ведь Марина встречалась с мальчиком аж с восьмого класса и была невыносимо счастлива уже два года. Они были лучшими друзьями, первыми друг у друга, любили и проводили вместе столько времени… столько невероятно светлых восхищенных рассказов, занимательных историй и приключений… А что Алеся? А Алеся от безысходности могла только тихо завидовать лучшей подружке, утешать её в моменты редких ссор с Сережей, мириться с мыслью, что видятся они теперь гораздо реже. Что она могла рассказать? Как приятно отдыхать летом за рубежом с семьей? Как весело отмечать Новый Год с семьей? Как здорово проходит ее День Рождения с семьей? Очень веселая жизнь прилежной зубрилки, послушной дочери и хорошей подруги. — Я обещаю, что не заброшу учебу, но мне очень бы хотелось проводить больше времени с друзьями и меньше с учебниками и книжками. В конце концов, с такими преподавателями, я уверена, что экзамены сдам хорошо. Наталия Ивановна улыбнулась и погладила дочь по мягким волосам. Она не стала говорить, что свою жизнь провела за учебниками, работой и конференциями в слепой погоне за отличными оценками, всеобщим одобрением и признанием.