Внеурочная анатомия

Никита, зажав между пальцами наполовину истлевшую сигарету, еще раз посмотрел вниз: призывно обнажившаяся перед ним столица была по-зимнему прекрасна. С высоты двадцать пятого этажа он видел убеленные крыши серых и не очень построек, видел шумное мельтешение автомобилей внизу, спешивших куда-то по своим делам, видел небольшие точки, вблизи приобретавшими облик прохожих, снующих туда-сюда. В принципе, горделивая Москва, яростно горевшая новогодними цветами, была прекрасна, радостна. Дым сигарет, настойчиво клубившийся над потолком, был терпким и сладковатым. Никита затягивался смачно, стараясь обжечь слизистые, запомнить и смаковать привычный, давно знакомый привкус. Выдыхал неспешно, через ноздри, рассматривая причудливые силуэты. — Пора. Прозвучал голос откуда-то сверху. Коротко кивнув, поднимаясь с бетонного пола, Козлов стянул куртку и открыл окно, занимающее всю стену. Выбросил окурок, наблюдая, как тот печально танцевал, падая вниз. Подойдя ближе к краю, так, чтобы свесились носки зимних светло-коричневых ботинок, Никита вцепился в оконную раму, выдыхая. В голове не было ни одной мысли, стояла оглушительная тишина, мозги были заняты раздражением необходимых органов-мишеней. Только зимний пробирающий ветер скрежетал в чертогах разума. Вдохнув побольше воздуха, Никита сделал шаг и, закрыв глаза, полетел вниз.

-

— Ну что, Тимочка, рад, что взял с собой запасные штанишки? Закуривая очередную сигарету, насмешливо поинтересовался зеленоглазый, толкая притихшего и побледневшего брата в плечо. Тот только нахмурился обиженно в своей обворожительно-трусливой манере и поправил лямку рюкзака. Его душа, пока тело находилось несколько секунд в состоянии свободного падения, миллион раз вышла и зашла обратно, стараясь пережить этот миг без особых потерь. Для Никиты же наоборот это было в кайф. Адреналин, неистово бушевавший внутри, раззадоривал, словно любовно-долго расчесывал нервы. Козлову был необходим этот свежий глоток, он старался насытиться им, упиться как можно сильнее. — Никит, отвали, а. Скажи вот, я несильно поседел? А то Надя меня убьет. Жена Тимофея была импульсивная, вспыльчивая, необузданная и просто страстная девушка. Если она узнает, чем тут занимался ее возлюбленный супруг вместе со своим блудным старшим братом, она самолично и с превеликим удовольствием обоим надерет уши. Поэтому необходимо было чистенько замести улики. — Да нет, не шибко сильно. Выдохнул слова, щедро обданные издевкой, вместе с сизым дымом сигареты. Голос донельзя низкий, хриплый, словно кричал о чем-то всю ночь. Но нет, всего лишь много курил и молчал, поглаживая собаку за ушком. — Что тебя ударило вернуться к роупджампингу? Секс с шестнадцатилеткой больше не вставляет? Ты к ней вообще что-нибудь чувствуешь? — Сейчас я чувствую только усталость… — нахмурившись, ответил биолог. — А так, мы ещё не спали. — Ч-чего? Ара, вы уже месяц встречаетесь. Чего ждешь? Никита горько усмехнулся, уверенным движением выкидывая окурок в урну около автобусной остановки. Если бы он только знал, чего так долго и старательно ждал… Он не был уверен, что действительно в состоянии пойти на такой шаг, насколько бы сильно ему не хотелось. Всё-таки было что-то необъяснимо отталкивающее в юном возрасте, наивном взгляде пепельно-голубых глаз. Она была тихим ребенком, ещё боявшимся пойти наперекор, сделать чего-то такое, за что её накажут. Но всё-таки… всё-таки.

***

Никита Андреевич терпеливо переставлял пачки бумаг с одного края стола на другой, более дальний и менее приглядный, втайне мечтая их сжечь, когда в класс, подобно урагану, ворвалась Алеся, разгневанная, раскрасневшаяся, обворожительная. Он невольно задержал взгляд на ученице, ведь настолько заведенную он видел ее впервые. — Никифорова, никак конец света? — Это нонсенс! — с придыханием выпалила девушка, взгромождая сумку на парту с гораздо большим усилием, чем это того требовало. — Ты можешь себе представить?! Она поставила мне «удовлетворительно» прямо перед каникулами! Мне когда ее исправлять? Завтра последний день перед каникулами... Никита не сразу нашелся, что ответить. Он внимательно следил за блондинкой, в неистовости своей измерявшей шагами класс, яростно пыхтя и причитая. Она была невероятна: распущенные волосы, густые, взъерошенные, шелковистые, обрамляли хрупкие плечи и ровную спину, затянутые в легкую атласную ткань белой блузки. Истлевшие голубые глаза метали молнии, обрамляемые длинными аккуратно накрашенными ресницами. Учитель только сейчас заметил, что черные джинсы обтягивают красивую фигуру, повторяя каждый плавный изгиб. Он почувствовал напряжение в паху, наблюдая за ней. С тех пор, как он предложил ей видеться чаще, прошло достаточное количество времени, точнее, невыносимо много времени его терпеливого воздержания. Не то чтобы он не посещал клубы, в которых регулярно наигрывал любимые песни, сидя за барабанной установкой, но Никита, будучи определенно джентльменом, не позволял вести себе ту же привычную и несерьезную личную жизнь. Поэтому поспешил спросить. — Алесь, расскажи, пожалуйста, по порядку. Кто поставил? Почему? Девушка выдохнула, пытаясь успокоиться, присела на край учительского стола, сложа руки на груди. Она вскинула взгляд на преподавателя, такого красивого в своей задумчивости, смотрящего на нее осмысленными грязно-зелеными глазами. — Людмила Петровна, химичка. За контрольную. Я не решила всего одну задачу… Из последнего номера, усложненную… Алеся чувствовала, как слезы подступают к глазам, как те покраснели и защипали. Она не могла позволить себе расплакаться из-за оценки, расплакаться прямо перед ним, очевидно, считающим это всё большим неважным пустяком. Поэтому, отведя глаза, задышала чаще, глубже, лишь бы удержать жгучую обиду в себе. Накрыв своей теплой большой ладонью руку ученицы, мужчина выдохнул: — Я с ней поговорю. Уверен, она разрешит исправить оценку. Знаешь… — вставая и поправляя ворот темно-синей рубашки, мужчина сел рядом с Никифоровой, обнимая ее за плечи. — Я давно хотел сводить тебя в кино. Думаю, одним занятием можно пожертвовать.

-

Описать чувства блондинки, когда они с Никитой ехали в его новенькой черной «шкоде» по небольшому провинциальному городу, за ручки шли по торговому центру к кинотеатру, выбирали фильм и скушали в ожидании сеанса весь попкорн, сидя на небольшом удобном диванчике прямо перед кинозалом, было невозможно. Её захлестнула радость, одолевало счастье и какое-то сладостное предвкушение. Такого волнения она не испытывала ещё ни с кем. У нее не было парней, которые бы водили ее по кино, мягко сжимали ее маленькую ладонь в своих сильных и красивых руках, улыбались уголками губ, нежно и медлительно целуя в щеку. Описать же чувства Никиты было проще. Он был убежден стойко и бесповоротно, что делает неправильно, незаконно и вообще переходит елейную грань, обратно за которою вернуться будет невозможно. Однако делал это с упоительной уверенностью, приближающей к новым ощущениям, незабываемым эмоциям. Не то чтобы сопротивляться настойчивому и докучливому желанию было невозможно — ему просто надоело. Надоело не только одиночество и тихое размеренное течение жизни, доводящее до зубного скрежета, но и беспорядочно и мимолетно сменяющие друг дружку малознакомые девушки, веселые и открытые только на одну ночь, пока алкоголь в крови и феерия пятничного вечера диктуем им, что и как делать. Надоело свербящее чувство «никомуненужности» и нуждаемости в близком человеке. Козлов до сих пор сомневался, что именно Никифорова была тем самым необходимым лучиком надежды, но попробовать стоило. Она была невероятно-безудержно красивой, когда улыбалась своими маленькими аккуратными губами, смеялась над его саркастическими шутками и краснела, когда ей делали комплименты. Такая сексуальная и обворожительная в своей застенчивости и скромности. Ему нравилось смотреть на то, как меняется ее живая мимика, как меняется ее лицо в зависимости от чувства, преобладающего внутри, как мысли, тайные и не очень, теряются в каждой улыбке и взмахе ресниц. — Ты уже смотрела этот фильм? Спросил Козлов, сдавая зимнюю верхнюю одежду в гардероб. — Нет, но мы хотели с подружками. На него очень хорошие рецензии, и вообще многие хвалили. Стоит отметить, что фильма они так и не видели. Не видели ничего вокруг, не видели и друг друга, так самозабвенно, упоительно и совершенно некультурно целовались на последнем ряду полупустого большого кинозала. Обнимались так неотрывно крепко, будто сейчас их разлучат. Так по-ребячески страстно и так по-взрослому неправильно. Мягкость и податливость ее губ сводили с ума, возбуждали. Робкая вседозволенность, открытость и подчинение буквально развязывали ему руки. В полной уверенности, что ему позволяют сделать всё, что он пожелает, Никита не мог позволить себе ничего. Только скользил языком по полной нижней губе, по неуверенному языку, гладил большим пальцем высокую скулу, зарывался руками в душистые волосы. Воздуха, вокруг них расплавленно-душного, отчаянно не хватало, отчего под ребрами разливалась сладостная тяжесть страстного поцелуя. Он был возбужден настолько, что от напряжения в паху покалывало кожу. Как ему бы хотелось, чтобы она была хотя бы на пару годиков постарше… — Что ты делаешь… Прошептал сдавленно в самые губы, не находя в себе силы отстраниться. Козлов едва сдержался, чтобы не рыкнуть на весь кинозал, привлекая внимания немногочисленных посетителей, когда её горячая ладонь легла на возбужденный член, поглаживая его сквозь двойную ткань классических черных брюк и боксеров. — Я хочу тебя, Никит. Очень хочу. Козлов, услышав расплывчатый шепот, обдающий ухо жаром, зарылся носом в ворот атласной белой блузки, приникая губами к нежной коже. Ему до безумия хотелось потакать неправильным желаниям блондинки, ловящей каждый глоток воздуха, пока Никита упоительно выцеловывал бархат шеи и бьющие под ним жилки. Проводил кончиком языка по венам. Остатки разума неуверенными движениями цеплялись за ускользающую туманную завесу реальности, не позволяя биологу воплотить в жизнь потаённые запретные желания. Они всё ещё в кинотеатре, герои фильма только начали сражаться в угоду справедливости, немногочисленные зеваки увлеченно наблюдают за каждой сюжетной линией. Шумный вздох Никифоровой стал лаской для его ушей, когда он позволил себе сквозь атласную ткань блузки, отодвинув тонкую чашечку лифчика, сжать острый сосок между пальцами. Ее тонкие пальцы зарылись в густоту его волос, сжимая короткие локоны в кулачках, отчего он почувствовал волну удовольствия, пронесшуюся по всему телу. — Никит… Алеся, разорвав поцелуй и заглядывая мужчине прямо в глаза, густо покраснела и едва слышно позвала его. Смотря на Козлова прямо, с туманной поволокой в губительной синеве океана, она всё ещё касалась кончиком носа его носа, ловя каждый тяжелый вдох биолога. Услышав своё имя, обласканное мягкими нотами бархатного голоса, мужчина слегка отодвинулся, стараясь разогнать неподвластное тянущее чувство внизу живота. Не то чтобы оно сильно мешало, но пока оно гнездится внутри, обработать поступающую информацию было невозможно. — Для тебя не секрет, что это всё у меня впервые? Как будто специально продолжая сжимать в руках его достоинство, поинтересовалась девушка. Она чувствовала, насколько ткань ее трусиков намокла, насколько внутри тянет от напряжения, насколько неприлично сильно возбуждена, но ещё она явственно чувствовала, насколько возбужден биолог. И это чувство придавало уверенности, непомерного желания его немного подразнить, побольше раздраконить. Получив в ответ короткий спешный кивок, девушка продолжила, исхитрившись наклониться к уху мужчины так, что вырез блузки продемонстрировал непристойное кружево бюстгальтера: — Я бы хотела увидеть и потрогать его сейчас. Проводя кончиком языка по ровным изгибам ушной раковины, Алеся услышала, как с губ Никиты сорвалась шумная усмешка. Его руки, слегка вспотевшие от возбуждения, помогли ей справиться с бляшкой ремня и ширинкой, отодвинуть ткань боксеров и обхватить напряженный горячий член. Уткнувшись носом в его шершавую от щетины щеку, Никифорова впервые увидела его вживую. Видеть и чувствовать его в своих руках, такой напряженный и крепкий, было приятно. Она шумно выдохнула, вспоминая, как это делали опытные девушки в запрещенных обучающих видео, и начала неспешно-боязливо двигать рукой вверх-вниз. — Он такой большой… и твердый… Нет, он был совершенно среднестатистический. Только вот ощущать его нежную подвижную кожу, ошеломительную твердость было необычно, будоражуще. А слышать приглушенные тяжелые вдохи преподавателя, закрывшем в наслаждении глаза, было невероятно. Приятно от осознания, что именно она, неопытная и в неловкости своей жалкая до слез, может настолько возбуждать взрослого опытного мужчину, что ее движения, почерпнутые из запретных видео, могут доставлять ему удовольствие, что сама она возбуждается до безобразия. — Никифорова… не хочу огорчать, но началась финальная сцена фильма.

***

— Марин, расскажи мне, пожалуйста, про свой первый раз. В переполненном посетителями кафе тихий голос растворился, как сахар, высыпанный в ароматный латте. Беззаботные люди, уловившие несколько выходных дней перед долгожданным праздником, проводили их с пользой: в общественных местах и парках, на улицах и торговых центрах было не протолкнуться. Но благодаря этому радостному шебаршению, предновогодней суете настроение было подстать светлому празднику. Впервые за месяц Никифорова смогла позволить себе выбраться с лучшей подругой в их любимое кафе, расположенное в центре города, затесненное в огромном парке, щедро засыпанным снегом и весельем. Приятная музыка, улыбчивые официанты, теплая атмосфера шоколадного оттенка на плитке и стенах согревали. Девушки не заметили, как за разговорами ни о чем пролетело около двух часов, как под шумок старых шуток и окрыляющих воспоминаний они выкушали две пиццы и тарелку легкого салата. И всё-таки… Никифорова проводила достаточное количество времени напряженно размышляя о своих отношениях с мужчиной, который был на четырнадцать лет старше. Ей определенно невероятно хотелось быть с ним, таким взрослым, умным, сильным, обаятельным, но в то же время… он для нее непростительно взрослый, намного опытнее, более развитый и разносторонний. — Ну что тебе сказать… Это было отвратительно. Мне было очень больно, буквально как будто резали. И крови было ужасно много. Просто ручьем текла… Крылова заметно помрачнела, погрузившись в воспоминания. Алеся уже много раз слышала эту историю, которая не вызывала особого желания испытать на себе те же самые ощущения. Чтобы немного успокоиться, девушка спрашивала у мамы, возможно ли такое, как всё прошло у нее. — Но это всё физиологические особенности. Никто не знает, как это пройдет у тебя… — немного подумав, Марина расплылась в довольной улыбке, приближаясь к подруге. — К слову о тебе. Вы уже месяц встречаетесь с Никитой. Когда ты собираешься этим заняться? Никифорова кинула на любопытную подругу неопределенный взгляд. Каждый раз, оставаясь наедине с Козловым, она испытывала острое желание, наконец, заняться с ним сексом, в классе, у него в квартире, у себя дома. Чувствовала, будто уже готова, и не просто готова, а хочет и думает об этом каждый день, каждую минуту, в каждом сне. Но Алеся жутко боялась испытать то же самое, что и подруга. Не хотела, чтобы Никита причинил ей боль. — Не знаю, — она передернула плечами, стараясь выкинуть ненужные мысли из головы. — Я боюсь боли. — Успокойся, с тобой будет опытный мужчина. Подмигнула Крылова, ухмыльнувшись красивыми полными губами. И всё же как ни пытались родители удержать своих детей от ошибок, детям нужно совершать свои. Потому что только так можно чему-то научиться. И если для Алеси её ошибка будет крыться в первой нерешительной связи с преподавателем, то лучше она рискнет и ошибется, чем не научится ничему.

***

Никита Андреевич, нетерпеливо барабаня пальцами по дубовой крышке стола, наблюдал за колоритными подростками, лениво заполоняющими просторный кабинет. Изменяя своим привычкам, Козлов остался на перемене в классе, пытаясь выковырять все затаенные мысли из чертогов сознания. Его интересовало лишь несколько вопросов, таких естественных и неприятных, что прятаться от них хотелось вечно. Почему именно она? Что именно в ней он нашел такого, что определило его выбор? В конце концов, чем она провинилась перед судьбой, что именно на ее белокурую голову свалился такой пыхтящий жизненной радостью груз, как Никита? А вот и Никифорова… сегодня такая воздушная и безупречная в вязаном сером платье, струящимся по фигуре, обнажающим ее притягательные линии. Молочно-медовые волосы привычно завивались крупными кудрями, обрамляющими хрупкие плечи, ниспадающими чуть ниже лопаток. Сегодня она распустила не только волосы, но и частичные остатки его самообладания. Но не только миловидная, вычурно невинная внешность так привлекала мужчину. В ученице словно гнездилось то, что в Никите проросло, глубоко вперив корни: немая печаль, непоколебимая тоска. Как будто трещина на белоснежном полотне души зияла ещё слишком неловко, чтобы рассмотреть сразу же. Этот невидимый изъян пленял интерес, возбуждал воображение, живо выхватывающее из бесконечного потока мыслей самые пессимистичные. Ее трещина, конечно, не сравнится с бездонным каньоном, кровоточащим пустотой и апатией на поверхности и в глубине биолога, но все равно… Чем она была нанесена? Смертью близкого человека? Предательством? Одиночеством?.. Приятная неожиданная трель звонка обрубила мыслительный процесс, и Козлов неохотно взял себя в руки. Он встал из-за учительского стола, приветствуя класс, тут же поднявшийся следом. За непродолжительный срок классного руководства Никита Андреевич успел привязаться ко многим, в отчетах директору почтительно обзывая ребят как «в основном, безвредные и в меру способные». — Доброе утро, дети. К сожалению, вынужден вам сообщить, что Алла Германовна не сможет сопровождать вас в январской поездке в Калининград. После недолгих споров и моих рьяных протестов, я всё же вынужден поехать с вами вместо нее… — Класс, а можно мне с вами в одном номере жить? На бледном лице Артема, яростно поцелованного многочисленными веснушками, по обыкновению непростительно-пренебрежительно перебившего Козлова, растянулась широкая хамоватая улыбка. Парень, уже давно переставший хотя бы ради приличия носить школьную форму, откинулся на спинку стула, балансируя на задних ножках. Иссиня-черная шерстяная водолазка, подчеркивающая большие темно-карие глаза, облепила худое, но тренированное тело, а грязно-желтые джоггеры прибавляли тоненьким ножкам несколько мускулистости. — Феклисов, ты же знаешь, я бы с радостью, — горько усмехнулся Козлов, сложа руки на груди и облокачиваясь о край стола. — Но, боюсь, твой юный организм этого не выдержит. Родителей, отправившихся с нами, я уже оповестил и, на удивление, они встретили с одобрением это решение… — Я готов доплатить, чтобы жить с вами. Никита Андреевич взглядом метнул молнию в слегка охамевшего парня, которая должна была неминуемо его пробрать насквозь, но Артемка обладал некоторым досадным иммунитетом. — Феклисов, прибереги деньги на лечение. Кстати, я был польщен, проверяя твою контрольную. Роясь в многочисленных листочках, биолог искал нужную работу, бросая на дубовую крышку стола контрольные остальных ребят, щедро окрашенные красной ручкой и не очень положительными отметками. Многие так и не научились вдумчиво читать параграф и сколько-нибудь правильно излагать ломанные фразы, почерпнутые из него. — Конечно, из пяти номеров ты сделал только два, и те неправильно, но за — цитирую — «ген — это часть генетического рецепта выращивания организма» я поставил тебе «хорошо» вместо «неуда». Артем был удивлен необычной неожиданной щедростью учителя настолько, что не сразу нашел, что ответить. Поэтому, коротко кивнув, замолчал, ища объяснения этому феномену. — Также поздравьте, пожалуйста, Никифорову, Самойлову и Ибрагимова. Они прошли школьный этап олимпиады и отправятся на районный. — Я считаю, меня за мои колоссальные знания также можно на олимпиаду отправить. Только сразу на всероссийскую. Козлов неодобрительно посмотрел на парня, обменивающегося усмешками с рядом сидящими друзьями и толкающего Никифорову, желая увидеть и ее одобрение тоже. Не то чтобы он сколько-нибудь ревновал Алесю к этому невоспитанному одичалому сопляку, но ученик просто ему не нравился. Все эти неумелые препирательства и дешевые вольности, в любом случае, не приведут к добру. Если управы не найдется в лице директора, то Козлов самолично учинит над заигравшимся подростком суд. Невежество будет наказано.

-

Никифорова заранее попросила Артема подождать ее у раздевалки, ведь по некоторым весьма туманным причинам ей просто жизненно необходимо поговорить с классным руководителем. Пока Никита Андреевич старательно заполнял данные в электронный журнал, девушка закрыла дверь на задвижку, чтобы никакой непрошенный гость их не побеспокоил. — А я буду жить с тобой в одном номере? Томно спросила Никифорова, медленно приближаясь к учительскому столу и неотрывно следя за каждым движением преподавателя. Вчера она провела весь вечер, внимательно-сосредоточенно постигая некоторые занимательные аспекты взрослой жизни. Сегодня, как бы ей не хотелось опробовать соблазнительно-интересные вещи, в шесть вечера ее ждал репетитор по истории и обществознанию, а она даже не знает, что такое коллективизация и какие стороны общественной жизни она затрагивает. Козлов развернулся на стуле к ней и с ехидной улыбкой наблюдал за медленно приближающейся ученицей. Платье, сидящее на ней божественно, не позволяло просочиться в разум ни одной приличной мысли, глаза, затуманенные и утопающие в дымке возбуждения, приковывали взор, а голос отзывался нетерпеливым напряжением в паху. — Я думал об этом. Поднявшись со стула и подойдя вплотную к блондинке, просто заявил биолог. Он упоительно-медленно запустил руки в мягкие волосы и наклонился к уху, обжигая нежную кожу шепотом: — Но мы же не хотим, чтобы кто-либо узнал о наших отношениях? Никифорова прикрыла глаза от наслаждения, когда мужчина провел языком по ушной раковине, повторяя ее изгиб и закусил мочку уха с маленькой аккуратной сережкой. Почувствовав окрепшее возбуждение, сосредоточенное внизу живота и словно давящее в требовательном намерении, девушка, положив руки на плечи биолога, приперла его к стенке, облокотившись на крепкое тело. — Не хотим. Но я кое-что хочу… Прикрыв глаза, Никифорова потянулась к полураскрытым губам мужчины, но резкая трель мобильника, одиноко надрывающегося в сумке, заставила блондинку тут же боязливо отпрянуть. Козлов протер шершавое от ветра и щетины лицо вспотевшими ладонями и вернулся на свое рабочее место, мимолетно растеряв возбуждение. — Ну ты чего так до-олго? Спускайся, я уже пылью покрылся. Злополучный Артем!