Внеурочная анатомия

Находиться в отношениях со взрослым мужчиной, опытным и внимательным, добрым и заботливым, ласковым и понимающим, было сказкой. Столько времени мечтать о том, чтобы найти себе парня, чтобы любить и быть безумно любимой, чтобы было с кем беззаботно целоваться и обниматься… И наконец-то Алеся была на седьмом небе от счастья. — Иди сюда, малявка. Заключая озорную девушку в капкан объятий, полушутливо приказал мужчина, поселяя на лице широкую улыбку. Крепко держа блондинку в разрисованных руках, Козлов упал вместе с ней на широкую кровать, утопая в мягкости матраса. Прошло всего несколько дней после светлого и радостного праздника, проведенного порознь в суетливых последних приготовлениях к торжеству, а он уже чувствовал острую нехватку живости и дурачества. С того момента, как он заполонил свою жизнь семьей, от которой долгое время воротил нос, вернулся к давнему будоражащему развлечению прыгать со страховкой с крыш высотных домов, наигрывал в клубе старые рокерские песни, свободного времени только прибавилось. Как и необычно сильного желания жить. Послушно расположившись на тверди тела, Никифорова проводила тонким пальчиком по слегка приоткрытым губам. Она, согреваемая присутствием мужчины, чувствовала напряжение внизу живота, стойкое желание, поселившееся внутри нее. Но иногда хотела подольше потомить себя воздержанием. — Никит, буквально через несколько дней мы отправимся в Калининград… — запуская пальцы в короткие волосы, приятно массируя кожу головы, прошептала девушка. — Представь, мы будем видеться каждый день без возможности потискать друг друга. Медленно проводя рукой вдоль торса мужчины вниз, ощущая, как под ее мягкими прикосновениями напрягаются мышцы, Алеся неотрывно следила за грязно-зелеными глазами. Ей нравилось наблюдать за изумрудной глубиной, колыхающейся под гнетом возбуждения, как сладко-неспешно темно-малахитовая зыбь начинает затягиваться туманом желания. Никифоровой нравилось заигрывать с мужчиной. Особенно в общественных местах, где под стальным бременем общественных условностей, Козлов был обязан держать себя в штанах. Где терпко веяло всеобщим неодобрением и стереотипами, она могла позволить себе незаметно, под столом, поглаживать его промежность ногой, сидя напротив него. Где настойчиво клубилась толпа в очереди, безбожно тереться ягодицами о его пах, через завесу ткани чувствуя напряжение. — Я позабочусь, чтобы наши номера были близко. Неожиданно перевернувшись, Козлов навис над девушкой. Невинное выражение ее лица, наигранно-испуганные распахнутые глаза, хрупкость и податливость ее мягкого тела волновали его непрестанно. Веселое ребячество, обворожительная юность действовали, как магнит. Ему нравилось ощущать это чувство, щемящее грудь, густо пролившееся под ребрами. Губы, мягкие, аккуратные, слепленные будто специально, чтобы их было удобно мять в жарком поцелуе, проводить по их матовой гладкости языком, несильно прикусывать в порыве испепеляющей страсти, были призывно приоткрыты. Истлевшие голубые глаза сочились желанием, сквозь которое ни одной приличной мысли было не под силу прорваться. Руки, тонкие и требовательные в такие моменты, тянули вверх края домашней растянутой футболки. В ярком свете зимнего свинцового неба, льющегося в комнату из приоткрытого окна, блеснули татуировки. Грозный бордовый, под цвет венозной крови, дракон ожил под движениями Никиты, ласкающим тело ученицы. Расположившись между ногами Алеси, мужчина целовал ее слишком проникновенно, упоенно, влажно. Ему нравилось ощущать, как под его напором неуверенность и робость блондинки стремительно таят, как она набирается смелости, необузданной и развратной, чтобы также жарко отвечать ему. — Люблю, когда ты проказничаешь. Подмигнул Козлов, широко улыбаясь и облизывая укушенную до приятной боли губу. Он выпрямился и, не разрывая зрительного контакта, стягивал узкие темно-голубые джинсы с красивых ножек девушки. Когда нежно-розовый атлас трусиков мелькнул в дневном свете, Никита почувствовал, как член затрясся от нетерпения. Какая же она обольстительная! — Да что вы говорите, — сев в кровати и моментально избавившись от футболки, томно прошептала Алеся. Подняв голову и закусив губу в своей привычной обольстительной манере, девушка глядела шатену в потемневшие глаза, поглаживая рукой сквозь домашние шорты и боксеры напряженный член. — А я люблю проказничать. Не прекращая ласк, блондинка поцеловала сердце, отчаянно страдающее в пасти тигра, и провела по его ровному контуру языком. Никита шумно выдохнул, на что девушка лишь победоносно улыбнулась. Короткие волоски щекотали ей губы, путешествующие по крепкой грудной клетке, выцеловывающие бархат кожи и соски. Она стащила с него шорты и помогла от них избавиться вовсе, проникая под тонкую ткань боксеров. Никифорова протяжно застонала, когда сильные руки зарылись в волосы, а на ее губы обрушился требовательный поцелуй. Ей нравилось ощущать пальцы, бережно перебирающие шелковистые пряди, сжимающие молочно-медовые локоны в кулаках, тянущие их вниз, чтобы она запрокинула голову и посмотрела своему искусителю в глаза. Никита откинул Алесю в подушки, кладя руку на нежный атлас бледно-розовых трусиков. Круговыми движениями массируя клитор через легкую ткань, он ловил каждый шумный вздох девушки, наблюдал за тонкими белоснежными руками, сжимающими наволочки над головой. Под его размытым взглядом блондинка выгибала спину, несдержанно стонала и извивалась перед ним. — Очевидно, тебе тоже нравится, когда проказничать начинаю я. Усмехнувшись, Никита склонился над голубоглазой, покрывая влажными поцелуями живот, медленно продвигаясь выше. Его руки легли на тонкие чашечки лифчика, и он был чрезвычайно удовлетворен, заметив нехитрую застежку спереди. Под призывным взглядом блондинки, мужчина откинул бюстгальтер и, крепко сжав маленькую грудь в своих руках, прильнул к напряженным соскам. Алесе нравилось чувствовать его язык, выводящий дразнящие круги вокруг молочных ореол, играющий с острыми сосками, его губы, сжимающие их. Она закинула ноги на его бедра и притянула к себе со всей силой, на которую была способна. Девушка не была готова ощутить волну наслаждения, растекшуюся по телу и ополаскивающую нервные окончания, когда эрекция мужчины уперлась в ее промежность. Никита усмехнулся и, сев в кровати, снял с девушки намокшие трусики. Его руки, обвившие талию, заставили Алесю перевернуться на живот и немного приподнять бедра. Избавившись от боксеров и раскатав презерватив по напряженному члену, он удовлетворенно резюмировал, подкрепив речь весомым шлепком по красивым ягодицам: — Ты охерено красива. Алеся довольно улыбнулась и призывно качнула бедрами, чувствуя разъяренное покалывание в промежности. Слова, словно нега, проползли по обнаженному телу, защекотали нервы. Никита медленно вошел в возлюбленную во всю длину, ощущая, как крепко стенки влагалища обхватили его в кольцо. Такая узкая, маленькая и невинная… Каждый раз это ощущение будоражило его, словно отрывало голову. Мир резко сужался до них двоих, счастливых, ждущих разрядки и ловящих кайф каждую секунду близости. Мужчина лег на девушку, обвил руку вокруг аккуратной груди, вторую же, протиснув между кроватью и хрупким телом, расположил на клиторе. Ловил гортанные стоны, когда начал неспешно двигаться и массировать рукой нежную кожу. Наращивая темп, провел кончиком языка по ушной раковине, закусывая мочку с маленькой золотой сережкой. Алеся, прогнувшись в пояснице, качала бедрами, стараясь попадать в темп, желая быть настолько близко к мужчине, насколько это вообще было возможно. Мурашки настойчиво бегали по телу, в глазах рябило от такой нужной сейчас заполненности. Девушка вскрикнула, когда Козлов начал ускорять темп до невозможного, все жестче вдалбливаясь в податливое тело. Жаркий шепот на ухо, но Никифорова не могла ничего разобрать в накрывающем ее неистовом наслаждении, кончик языка, медленно изучающий изгибы ушной раковины, резкие глубокие толчки и пальцы, ласкающие клитор… — Нравится меня дразнить, да? Нравится драконить меня, когда уверена, что я ничего не смогу тебе сделать, да?.. Отрывистые отголоски фраз, которые почти рычит мужчина, едва прорываются в ее сознание, утопленное в наслаждении. Она с трудом может придумать ответ и в настигшем ее наслаждении кричит, не боясь потревожить соседей: — Боже мой, да! Да, да, да! Они оба упиваются этой близостью, такой яркой и невыносимо-приятной, сполна наслаждаясь каждым мгновением, каждым яростным движением, соединяющим их воедино. Каждый из них словно находил исцеление в минуты, наполненные страстью и жаром приближающегося удовлетворения: Никита забывал все те вещи, что рушили изнутри, выгонял боль, до крови сжимающую сердце, а Алеся выбрасывала из жизни дичающее одиночество, нехватку теплоты и ласки. Неистовые громкие стоны, разрывающие горло девушки и вырывающиеся наружу, заполонили комнату, приблизили к разрядке и Никиту. Он сдавленно стонет, словно проколотый жгучим удовольствием в каждую клеточку тела, и кончает внутри нее. — Я надеюсь, ты приложишь все усилия, лишь бы наши номера были намного дальше от остальных… Сорванным голосом практически шепчет Алеся, ощущая приятную тяжесть тела Никиты.

***

Последние приготовления к четырехдневной поездки с десятым «Б» классом были завершены, ученики покорно рассредоточены в небольших купе поезда, стремительно несущегося в Калининград, родители, не сопровождающие их, предупреждены, а смельчаки, отправившиеся вместе с ними, — вооружены. В целом, Козлов держал всё под контролем и был готов к любой неприятности. — Вы в предвкушении? Поинтересовалась чья-то родительница, имя которой он, к своему сожалению, забыл уже давно. Она сидела напротив и внимательно разглядывала классного руководителя, неспешно и чересчур громко помешивая в граненом стакане сахар, скоропостижно растворившийся в обжигающем чае. Никита Андреевич вскинул на красивую женщину усталые глаза, неохотно отрывая их от книжки. Он ощущал лишь острое желание закурить, ломку, опоясывающую тело. Но не мог себе оного позволить, поэтому молча топил раздражение в страницах фантастического романа. — О да. Люблю этот город. А вы? Существовало безграничное количество интересных вещей, в которых Козлов считал себя неплохим специалистом, но в лицемерии он был особенно хорош. Сдержанно улыбаясь, скорее, для проформы, мужчина отложил книгу. Если оставшиеся сутки путешествия ему придется чесать языком в окружении двух родительниц и ещё одного преподавателя, мирно посапывающего на верхней полке, грузного информатика, лучшего друга Аллы Германовны, оставившей обязанности аж до февраля, то он закурит прямо в купе. Хотелось тишины и покоя, так как жилка на лбу начала бешено пульсировать только при виде широко улыбающегося Феклисова. И правильно, сопляк устраивал концерты в автобусе, доставляющем их на столичный вокзал, размывал авторитет Козлова, стоя на перроне, и буянил несколько часов в поезде. Но находчивая Никифорова, приложив неизвестные мужчине усилия, любезно заставила его замолчать. — Безумно. А знаете ли вы… Шатен прикрыл глаза, вымученно улыбнувшись. Непрошенный ликбез по истории Кёнисберга начался неожиданно и не вовремя. Уж лучше он послушает про удивительнейшую историю славного города завтра на первой ознакомительной экскурсии, чем здесь, сидя в вонючем купе и не имея спасательных кругов. Интересно, что там делает Никифорова…

-

— Та-ак, что бы такого придумать, чтобы всем было плохо, а мне хорошо? Мечтательно заводя красивые карие глаза к потолку, небрежно потирая подбородок, обросший несмелым юношеским пушком, нараспев вопросил Артем. В холодном янтарном свете поезда его орлиное лицо смотрелось по-особенному зловеще. Только мысль о хаосе, разъедающем разум одноклассника, была страшна. Никифорова, в немой поддержке сжимая руку подруги, мысленно молившейся всем известным божествам, тихонько радовалась, что в картах проигралась не она. Зная живое воображение Артема, Алеся могла только гадать, на какое варварское желание способен Феклисов. Несколько одноклассников, сидящих здесь же, каким-то чудом исхитрились пронести мимо острого нюха Козлова алкогольные напитки, что только способствовало нарастанию сумасбродности желаний. — Ага-а, знаю-знаю, что ты сделаешь… В шоколадной гуще бездонных глаз блеснуло серебро зловещей мысли. Парень, улыбаясь фирменной широченной улыбкой, раззадоривающей окружающих, наклонился к уху девушки и что-то запальчиво прошептал. Алеся не смогла разобрать отголоски фраз, утопающих во всеобщем шуме веселья, но зато заметила, как адски пламенно загорелись уши Насти. — Идет. Сладкая ухмылка тронула пухлые губы подруги. Одноклассники, шутливо перешёптывались, гадая, какое же непотребство пожелал Артем. Каким-то невероятным, неизвестным доселе чудом они исхитрились пронести на борт несколько бутылок дешёвого алкоголя, виртуозно обманывая не только родителей, но и бдительного классного руководителя. И теперь навеселе стояло несколько купе, едва заглушая напитками истерический хохот и громкие разговоры закрытыми дверями. Играя в карты, все как будто специально старались сделать так, чтобы Феклисов выиграл, сбросился первым, так как понимали, вокруг кого будут крутиться винтики его воспаленного воображения. — Так, ну что, ещё раунд? Выполняя нехитрые трюки с игральными картами, спросил Артем и, возможно, получил бы в ответ яростный гвалт одобрения, если бы дверь, ведущая в купе, не открылась с неприятным звуком и внутрь не ворвался классный руководитель. Его грязно-зеленые глаза непроизвольно расширились, наткнувшись на несколько пустых бутылок из-под алкоголя, на количество людей, уместившихся на нескольких метрах, и на Никифорову, в всеобщей давке забросившей ноги на бедра Артема. — Здравствуйте, глубокоуважаемый возлюбленный Никита Андреевич! У нас правило: каждый вошедший глотает рюмку залпом. Феклисов еще никогда не был настолько доволен собой, услышав слова, стройным потоком льющиеся с уст Анастасии. Не то чтобы все было заранее подстроено, с легкостью прочитано, но развития событий до банального были ожидаемы. Ожидаемы Артемом нетерпеливо и с большим энтузиазмом.

***

Комнату самозабвенно исследовал мрак: поглощал каждый попавшийся предмет, каждый сантиметр пространства. Вместе со сквозняком он хозяйничал в помещении, отделанным под морской корабль. Едва заметно колыхающиеся занавески и тонкая стрелка настенных часов, сделанных в виде спасательного круга, были единственными источниками движения. Никифорова умиротворенно, но без сна лежала в кровати, не чувствуя ног, ноющих от непривычно долгих прогулок, от ошеломительно-захватывающей ознакомительной экскурсии по овеянному снегопадом Калининграду. Она с трудом могла разобраться в ощущениях, заметно подпорченных очередной нестройной выходкой Артема: когда они всем классом и сопровождающими нашли автобусную остановку, спокойно сели в пришедший автобус и стали выходить на нужной станции, Феклисов остался на месте, на полную громкость слушая музыку в наушниках и не обращая внимания на то, что салон опустел. Только грязновато-подковыристая улыбка поселилась на конопатом лице, смазанным пятном ехавшим кататься по неизвестному городу. Естественно Козлову пришлось сесть в другой автобус в надежде поймать сопляка на следующей остановке. Ко всеобщему сожалению, поймать Артема сделалось возможным только после того, как спустя час он приехал на том же автобусе, только доехавшем до конечной и пущенным в путь новым рейсом. Через пять минут приехавший Козлов не сказал ни слова. Собственно, именно из-за этой выходки сумасбродного одноклассника до отеля они добрались на полтора часа позже обычного. И без того уморенные продолжительной экскурсией, они не могли тронуться без Артема и без Козлова, хранившего билеты и паспорта и в спешке и страшной суете забывшего их отдать родителям. За весь день у Никифоровой не было шанса даже вскользь притронуться к Никите или обменяться с ним несколькими незначительными словами, настолько все были заняты и смешаны в кучу. А она хотела. — Алесь, ты куда? Сонно спросила Настя, заметившая, что подруга поднимается с кровати. Девушка, обнимающая подушку, также мучилась бессонницей, но, в отличие от Никифоровой, съедаемой мыслями, только потому, что не привыкла ложиться спать без первого робкого луча рассвета. И, хотя никто об этом не знает, без усталого басовитого голоса Артема, льющегося из наушников. — Хотела закрыть окно… Или тебе будет душно? Шумно сглотнув и на ходу придумывая оправдания, пролепетала Алеся. На самом деле, в номере было приятно тепло и легкие касания ветра к обнаженной коже были эфемерны и желанны. — Лучше оставь… М-м, знаешь, я… мы с Артемом давно хотели тебе сказать. Никифорова превратилась в оголенный натянутый нерв. Выпрямившись, девушка пыталась рассмотреть взволнованное лицо подруги в густом мраке комнаты, но кроме слабого блеска глаз не видела ничего. Неужели они могли заметить их с Никитой отношения? Но они же никогда открыто не взаимодействовали на людях, ограничивались лишь стандартным общением классного руководителя с формальной старостой класса. Она ведь даже старалась не смотреть на него дольше, чем того требовал этикет! — Да-да? Чересчур надломлено и неуверенно даже для тихого писклявого голоса Никифоровой. Алеся чувствовала легкое волнение, источаемое Анастасией. Когда та поднялась и включила ночник в форме светло-розовой ракушки у изголовья кровати, блондинка заметила, как подрагивают пальцы Кожиной, и, на всякий случай, спрятала свои под мягким одеялом. — В последнее время мы с Артемом очень сблизились… Выдох облегчения был настолько шумным, что перебил Настю. Тут же обнаружив промашку, Алеся улыбнулась. Запаренный в душном купе поезда, под теплой бледно-голубой шапкой и в забитом доверху автобусе мозг лихорадочно работал над очередным оправданием: — Прости, я не ожидала услышать это. Я… — Никифорова, поджав губы, истерично покачала головой. — М-м, в предвкушении продолжения. — Хорошо. Мы с Артемом сблизились и решили, что неплохо было бы продолжить так сближаться. Алеся всё поняла. Ей не обязательно было слушать дальнейшие сбивчивые робкие объяснения подруги, чтобы разобраться в ситуации. Единственное, почему маленькие губы всё ещё кривились в усмешке, — это немой вопрос. Как Артемка-поедатель дождевых червяков все-таки смог заполучить себе девушку?! Причем такую хорошенькую, как Настя?

***

— Надя, мне всё это не нравится. След от дорогой матовой бордовой помады остался на безупречном стакане с темно-янтарной жидкостью. Стол в хорошем столичном ресторане был сервирован на двоих женщин, встречающихся в нем еженедельно. Пушистая астильба и изысканные лилии, сочетающиеся в одном букете, благоухали. Легкие непринужденные рыдания скрипки лишь подчеркивали атмосферу встречи: деловитую, отдающую высокомерием и змеиной кожей. — Я вас понимаю, Елена Эдуардовна. Но что я могу сделать? Женщина, упорно красившая давно поседевшие волосы в черно-кофейный цвет, лишь недовольно хмыкнула. Высокая прическа, подчеркивающая широкий лоб, мягкие линии красивого лица, едва испещренного морщинами, макияж — все было настолько идеально, что не хватало духа смотреть. Темно-карие глаза, природой признанные согревать собеседника, под тяжестью лет и неутешительных впечатлений холодили не хуже продувных ветров Арктики. — Что по этому поводу думает Тимофей? Коньяк обжигал слизистую ротовой полости, а затем и остальных органов. Но Елена любила ощущать это горькое послевкусие, неминуемо наступающее после легкой боли. Это же горькое послевкусие преследовало ее неотрывно уже более семнадцати лет после развода, после неудержимого бунта старшего ребенка, а потом и вовсе после смерти возлюбленного бывшего мужа. Вот уже семь лет она безропотно плыла по течению, в свои шестьдесят два года не ждала сюрпризов от жизни, смирилась с ошибками и рухнувшими мечтами. Есть ли вещи, о свершении которых она жалеет? Определенно, да. Но сожалениями горю не поможешь, поэтому любые непрошенные мысли, любые горькие слезы, всё тут же отбрасывается. Не в ее возрасте нужно сожалеть. В ее жизни было три главных мужчины, ради которых она могла, не раздумывая ни секунды, отдать свою жизнь. Но двое из этих троих разбили ее сердце слишком жестоко, слишком больно, чтобы вспоминать. А один из этих двоих продолжает пинать ошметки, боясь не успеть их уничтожить. А один-единственный, оставшийся в стороне, был настолько неприспособлен ко взрослой жизни, что хотелось плакать. — Ну-у, как вам сказать? — протянула Надежда, откидываясь на спинку стула и заводя глаза. — Он в восторге от этой святой наивности. — Ещё бы, — женщина, поморщившись, прыснула. — Ещё бы эта святая наивность не была в восторге от другой святой наивности. Она хоть симпатичная? Надежда не смогла сдержать шумную усмешку, ломанувшую пухлые губы. Закинув ногу на ногу, девушка поковыряла вилкой в греческом салате. В богатом арсенале ее словарного запаса нашлось с выше тысячи слов, чтобы описать Алесю. Волнующая? Воспитанная? Тактичная? Может быть. — Миловидная. И тихая, как мышь. И такая застенчивая, что так и тянет ее немножко развратить. Елена, откинувшись на спинку лакированного стула, довольно рассмеялась. Старший сын рос трудным подростком: злостно прогуливал школу, грубил учителям, упоенный собственной незыблемой правотой, начал рано пить и курить, когда в тринадцать лет узнал о разводе, набивал татуировки, даже не думая о последствиях, искал опасные для жизни развлечения, как роупджампинг, диггерство, скайуокинг… Чего только не делал, чтобы привлечь внимания родителей, упорно сконцентрированных на своих разладившихся личных проблемах и работах. Но, к счастью, к двадцати годам Никита временно немного успокоился, обучаясь в педагогическом университете и заведя дружбу с правильными ровесниками, которые предпочитали учиться, развиваться, активно изучать окружающий мир безопасными способами. А, когда через три года скоропостижно скончался Андрей, ошпаренный сединами, порабощённый сахарным диабетом, нагнанным от постоянных треволнений за старшего сына, последний опять сорвался. Как и Елена. Чокнувшись, они выпили за счастье и здоровье главных мужчин их жизни.