Внеурочная анатомия

Должно быть, в этот день, морозный и сумбурный для Калининграда, в знойной Африке выпал снег. Выматывающая экскурсия на Курскую дугу прошла, на удивление, гладко, и Козлов внимательно разглядывал Артема, пытаясь вычленить неявные признаки подмены: парень вел себя подозрительно тихо, непринужденно общался с друзьями, иногда приставал к Никифоровой и Кожиной, увлеченно фотографирующихся на фоне удивительнейших пейзажей, играл в телефон во время рассказов экскурсовода. Но не приставал к классному руководителю. Не проявлял ни малейших признаков неповиновения. Однако, несмотря на щедрейший подарок судьбы, Никита Андреевич к концу дня устал неимоверно, что даже не было сил. Должно быть великодушно приправленный морской солью воздух подействовал на него. В любом случае, Козлову было непривычно жить ни в провинциальном городке, в котором поселился, ни здесь, среди упоительной природы далекого Кёнигсберга. Он привык к шумной загруженности столицы, к вечным пробкам и быстрому метро, опоясывающему необходимые районы мегаполиса. Мужчина привык выходить за два часа до назначенного времени и, в итоге, всё равно неизбежно опаздывать, привык к бесконечно бьющему ритму московской жизни, сочащейся непредсказуемостью и многолюдностью, привык к круглосуточно открытым барам и заполоненным ночным клубам. Избыток чистого, неотравленного выхлопными газами воздуха ударил в голову, уже к девяти вечера клоня в сон. Быстро завершив обход, небрежно обсудив необходимое к завтрашней поездке, зеленоглазый завалился в постель. Ему понравилось необычно-странное ощущение пустоты разума, абстрагированного от непрошенных мыслей.

-

Тихий и до удивления робкий стук в дверь всё равно донесся до слуха преподавателя, обнимающего подушку. Он едва заставил себя разлепить неподдающиеся глаза и тут же наткнулся на размытые ярко-зеленые цифры настольных часов. Когда тяжелые клубы сна покинули размытое сознание и в голове чуточку прояснилось, когда свинец, разлитый по векам, вытек на простыни, мужчина понял, кто мог пожаловать к нему в полтретьего утра. Никифорова стояла на пороге в неприлично сексуальной атласной пижаме, строптиво выглядывающей из-под махрового светло-голубого халата. Легкая улыбка поселилась на аккуратных губах, а истлевшие глаза, словно отражение чистой души, были густо затянуты поволокой. Она тихонько вплыла в номер, погруженный в непроглядный мрак. — Алесь, прости, но я так вымотался… Никита, под неподъемным грузом бесконечной усталости, разлитой по телу и внутри черепной коробки, упал на кровать, хрипло шепча слова. Ему действительно было тяжело даже балансировать на хлипкой грани сна и бодрствования. — Значит, я помогу тебе отдохнуть. Девушка легла рядом, располагая руку, обжегшую кожу сквозь футболку, на груди. Невесомые касания губ, жар равномерного дыхания, томный шепот на ухо не могли пересилить спокойную теплоту и опоясывающие объятия кровати, призывно мягкой и широкой. Мужчина буквально чувствовал, как его вновь поглощает заманчивая тьма, притягательное забытьё. — Алесь, я очень хочу спать. Блондинка почувствовала неприятный укол жгучей обиды, прободающий ее. Она не понимала, как он может так легко и непринужденно отказывать ей, изнывающей от желания и мечтающей о близости, как он может так просто отмахиваться от ее общества, когда она жаждет общения. За два дня поездки у них не было возможности остаться наедине, даже поговорить они не могли с глазу на глаз, ведь их постоянно окружали одноклассники, их родители, мешали им, напрягали. Формально-деловитое общение, короткие кивки и легкие незамысловатые улыбки — это всё, на что Алеся могла рассчитывать и предел, который могла себе позволить. А она хотела большего. — Хорошо, тогда спокойной ночи. Слова спорхнули с губ запросто-легко, но из глубин души были выдернуты с большим усилием. Они, прежде чем выкинуться во мрак уютного номера, разодрали ей горло и голосовые связки, нещадно искромсали губы, зато обласкали слух Козлова. — Подожди. Когда ее рука легла на дверную ручку, практически ее повернув, когда девушка уже готова была надумать себе миллион несуществующих проблем, мужчина возник из-за спины и, положив руку на щеку, нежно прильнул к полураскрытым губам. Поцелуй, такой елейный и простой, был так необходим ей сейчас, чтобы не чувствовать себя опустошенно-одинокой, ненужной ему. Целуя блондинку со всей нежностью, на которую только был способен в эту ночь, давящей головокружительной усталостью на голову, он гладил большим пальцем пылающую кожу скулы. Никите до бесконечности нравилась ее неспешная реакция, эта волнующая податливость, беспрекословное подчинение, будто развращенная невинность. — Я тебя люблю. Шепот растворился между почти соприкасающимися губами. Тихий звук его голоса опалил кожу и сознание. Он любит ее. Очуметь. Но Козлов не был уверен в словах, поглотивших воздух. Он никогда не задумывался об этом: ему просто было хорошо вместе с Алесей. Чувствовал легкость и свободу. Не ощущал ноющего напряжения или излишней докучливости. И это было потрясающе. Но, раз уж слова слетели с языка так плавно, значит, так и есть на самом деле. Никифорова бесшумно улыбнулась лишь уголками губ и, легонько чмокнув мужчину на прощание, вышла. Она не хотела унимать пожар, поглощающий каждую клеточку тела, хотела всецело ощущать нетерпеливый жар этого чувства, осознания того, что тебя, юную, ещё по-детски глупую и наивную, неопытную и застенчивую, взаимно любит мужчина. Прежде чем войти в номер, поглощенный сонной тишиной и вязким мраком, Алеся прислонилась пылающим настойчивыми мыслями лбом и ладонями к лакированной поверхности двери. Ровный холод дерева вторгся в разум оглушительным вопросом. Почему ты не сказала, что тоже любишь его? Никифорова ни за что не хотела признаваться в чувствах первой, даже когда слова разрывали грудь, когда он приносил конфеты, просто так водил в кино, приглашал на семейные обеды с братом и его женой, когда дарил цветы, когда доводил до оргазма… Девушке было важно убедиться, что это не просто игра, что она не является минутным капризом, развлечением для непомерного эго. Ведь что в ней такого особенного?.. И теперь, когда Козлов так легко, в момент, когда, казалось, это было жизненно необходимо, признался ей в любви, почему она не призналась в ответ? Почему желание сказать эти слова не разорвало ее изнутри настолько, чтобы наконец-то вырваться наружу? Потому что она слишком гордая? Тщеславная? И просто глупая? — Ты чего, карточку, что ли, забыла? А куда ты ходила в три ночи? Видимо, в порыве ненависти к себе Никифорова слишком самозабвенно стучалась головой о дверь, и Марина, спавшая слишком чутко для своих семнадцати, услышала ее стенания во время очередного приступа самобичевания. — Прости, не нащупала в кармане. Решила подышать воздухом и написать маме пару сообщений. Скучаю. Деланно улыбнулась Алеся, входя в номер и совершенно не замечая, как в полумраке янтарем светившей настенной лампы за угол коридора завернула чья-то расплывчатая тень. Козлов мирно утопал в объятиях мягкого упоительного сна.

***

— Надя беременна. Радостный голос Тимофея донесся из динамика мобильника, безжалостно прободал сознание Никиты и застыл там оглушительной новостью, словно древнее насекомое в янтаре. Мысли, переполняющие разум и клубящиеся туманной дымкой, испарились. Губы расплылись в безмятежной улыбке, греющей на продувном прибрежном ветре не только, казалось, оледенелое лицо, но и воспаленную душу. Козлов знал, сколько бесчисленных попыток было принято младшим братом за год, насколько желание возыметь ребенка прожигало Тимофея болезненным огнем, как долго и безропотно он этого хотел и как продолжительно и терпеливо к этому шел. Надежда теплилась где-то внутри и грела мерно и приятно. — Ара, это потрясающая новость! Я вас поздравляю! Никита не мог понять, что происходило у него под ребрами, втиснутыми между мышцами. Исправно работающее сердце мерно бьется в своём привычном ритме. В легких происходит необходимый для жизни газообмен. Аорта, принимая очередную порцию крови, покорно доставляет ее в необходимые коллатерали. Но что же тогда ноюще колет и сжимает внутренности? Отчаянно хотелось почесать в груди. — Мы сами ещё не до конца всё понимаем — только недавно узнали… Я счастлив. Я реально счастлив, Никит. Преподаватель в необъяснимом порыве обернулся и посмотрел на группу учеников и их родителей, резвящихся на пустынном широком пляже. Без труда вычленил взглядом из всеобщего марева светло-серое пятно зимнего пальто и благородно-синюю шапку. Никифорова смеялась вместе с Кожиной, пригретая шутками неожиданно притихшего Феклисова, дурачилась вместе с ними. Сейчас она как-никогда напоминала маленькую шестнадцатилетнюю девочку, еще не нюхнувшую смрад взрослой проблемной жизни, невинную и по-дурацки наивную. Девушка, определенно, не готова ни к семье, ни к детям, ни ко всем сложностям, так искусно изобретаемым зрелыми людьми. У нее впереди столько возможностей, времени и безгранично светлого будущего, наполненного стремлениями и радостью. Зачем он только начал вести эту глупую самонадеянную игру? Зачем позволил себе допустить безумную мысль, что с ней он забудет о проблемах и треволнениях? Что, вдоволь повеселившись с молоденькой дурочкой, сможет отдохнуть? Только заработал головную боль, играющую на хлипких струнах нервов, и очередную порцию ненависти к безграничному океану оной. Невыносимая необъяснимая тяга к саморазрушению и самобичеванию лишь добавляли градусов в терпкий напиток его жалкой жизни. И всё же Алеся будто спасала его не только от бесконечного одиночества, наковальней падающего каждый вечер и прижимающего к сигаретам, алкоголю и барабанам, но и от дыр, прострелянных в душе и ноюще-кровоточащих. Чувствуя вяжущую теплоту и липкую нежность под грудиной, ползущие по ребрам, он понимал, как всё это время отчаянно нуждался в здоровых отношениях. И легкая усмешка защекотала обветренные губы, когда осознавал, что эта малявка могла сколько-нибудь излечить его. Вот скотство. — Я вижу, Тимофей. — Переезжай обратно, а. Ты нам нужен. В плане, — глубокий сбитый вдох за тысячу восемьдесят девять километров обжег Козлову глаза до неприятного покалывания, — нам всем. Никита приоткрыл рот в надежде отшутиться как-нибудь по-особенному иронично и глупо, но только выдохнул скопившийся в груди режущий до крови воздух. Сейчас он не будет утруждать себя мыслями об этой просьбе. По крайней мере, пока не выйдет Алла Германовна.

***

На город, наконец, неспешно опустилась ночь, пронизывая руками каждый его белый и мокрый от снега уголок. Ветер с моря отчаянно завывал от скуки и одиночества. Звезды яркими веснушками рассыпались по иссиня-черному небу, нарисованному как будто и сказочному. И Козлов хотел сделать эту последнюю ночь в Калининграде сказочной для Алеси. Мужчина не нашел ничего более романтичного, как заказать из местного кафе парочку пицц, которые любили и он, и она, игристое ягодное вино для расслабления. А что ещё он мог подарить ей, находясь в поездке, где все увидят букет или плюшевого мишку? Зеленоглазый написал ей сообщение в популярной социальной сети. Стрелка часов неотвратимо ползла к назначенному времени, приближая долгожданный момент их встречи. Снег за окном неспешно сыпался на убеленную землю. Сегодня мужчина был вымотан абсолютно так же, как вчера и даже больше: темные круги залегли под глазами, а в голове стоял зудящий гвалт, но ему хотелось провести хотя бы один вечер с Алесей. Гладить рукой шелковистые волосы, заключить в объятия трепещущее тело, целовать мягкие губы и неотрывно смотреть в лучистые глаза. — Привет. Легкая улыбка обнимала аккуратные губы, в теплом мелководье глаз плескалась тихая радость. Молочно-медовые локоны были ещё мокрыми на запаянных кончиках после мытья, источали елейный запах миндаля. Девушка неспешно вплыла в комнату, на ходу сбрасывая махровый халат и оставаясь в хлопковой пижаме. Никита улыбнулся в ответ, закрывая дверь. И он улыбался целый вечер, те три часа, прошедших мимолетно и словно за несколько секунд. Они, забыв о существовании целого мира за хлипкими стенками гостиничного номера, смотрели легкий сериал, призванный просто рассмешить, ненаполненный болезненным смыслом и не отягощающий мыслями, кушали пиццу и пили терпкое вино, ощущая замысловатый привкус беззаботных летних ягод. Разговаривали много и долго о взаимных увлечениях, ярких жизненных моментах и одинаковых родственниках, осуждающих власть на кухне и коллекционирующих рыболовные снасти. Ее душевное тепло, не задетое обременительными жизненными проблемами, грело. Никита, лежа лицом к лицу к Алесе, неотрывно смотрел на поцелованное солнцем лицо, наблюдая, как мягкие линии изменяются от мимики, от произносимых слов, и рассеянно слушал историю из детства, такого же безоблачного и светлого, как и она сама. Впервые за долгое время завтрашний день казался для Никиты… возможным. Он наконец серьезно задумался о своей жизни, о своем будущем, о том, что его ждет за очередным завитком бесконечной дороги его существования и понравится ли это ему. Проведя колоссальное количество времени в слепой гонке за удовольствием, адреналином, новыми неизведанными ощущениями, топя тупую ноющую боль в сердце в крышесносных поступках, Никита забывался, мог отпустить ситуацию и отдаться в огромные пленительные лапы будоражащих ощущений. Но надолго ли хватало их? Развод родителей больно ударил по психике незрелого тринадцатилетнего ребенка, еще слишком мелкого, чтобы задуматься о последствиях и о глубине боли, причиняемой людям, которые его любят. И так он делал всю сознательную жизнь — делал больно, стараясь искупить собственную боль. Затем умер отец, но это не научило Козлова дорожить хоть чем-то значимым. Он наоборот с легкостью отбросил семью и друзей, привычную жизнь и спокойствие. Конечно, мать сорвалась и наговорила ему гадостей, но стоит ли винить ее? Ее, которую он тиранил без конца своими сумбурными выходками и безобразным поведением? Ее, потерявшей мужа и вечно огорчаемой неподобающим поведением старшего ребенка? В конце концов, она тоже человек, который в силу природы своей может ошибаться, а потом сожалеть об этом. Но Козлов не дал ей шанса, упустил скоротечное время на глупые обиды и ребяческое избегание проблемы. Он определенно хотел иметь семью. Такую, какая была у него, пока он все не испортил своими выкрутасами. Хотел иметь любящую жену, маленьких детей, бегающих за ними и смеющихся своим звонким невинным смехом. Хотел быть как все. Нормальным. Он посмотрел на Никифорову. Как бы сильно она не помогла своей радостью и улыбкой восстановить в нем жизненные силы, она еще слишком мала для семьи. Слишком неопытна. Если он хочет остепениться, ему нужен другой человек. Да, он преодолел большой путь, пропустил много лет жизни на его верную трактовку, но еще не все потеряно. У него есть образование, есть стремление, в конце концов, еще остались люди, верившие в него. Возможно, стоит вернуться в столицу, чтобы устроить свою жизнь по-иному. Но пока у него есть дела здесь, в Калининграде и в провинциальном городке, заросшим спокойствием и умиротворением. По крайней мере, пока на работу не выйдет Алла Германовна. Странно, что самое лучшее и светлое событие в жизни младшего брата заставило Никиту вспомнить о собственной посредственности и малодушии, о том, как однажды широким жестом он выкинул всю эту задорную мирную канитель из собственной жизни и старался больше не думать об этом. Счастливая новость младшего брата, рожденная бесконечной работой чувств двух любящих людей, неизбежно напомнило ему о бессмысленности собственной жизни. — И, знаешь, после этого случая я не могу терпеть жимолость. Ты замечал, какое это отвратительное слово — жимолость? Никита улыбнулся, протянул руку и погладил конопатую щеку: — Я тебя люблю, малявка.