Внеурочная анатомия

У четы Никифоровых была маленькая очаровательная послепраздничная традиция: за пару дней до выхода на работу или учёбу посещали какой-нибудь огромный торговый центр, где покупали все нужное и не очень, сидели в кафе и наслаждались обществом друг друга. Обычно они особо не тратились, скорее отлично проводили время вместе. Вот и сейчас, поспешно загруженные в машину, одетые не по-зимнему легко, проведшие в пути занудных два часа, они двигались по широкому коридору магазина, увлеченно рассматривали витрины и подсчитывали, хватит ли им на жизнь оставшихся денег. Глава семейства и его маленький подопечный, везде шатающийся вместе с ним, не отставая ни на секундочку, были вынуждены отправиться на игровую площадку, так как Даня уже начал лить горькие слезы и обиженно дуть губы. Младший брат выспался в машине и теперь был чрезмерно активен, без устали слонялся вокруг родственников и сбивал с ног прохожих. Оставшись с мамой наедине, Никифорова боялась сказать что-либо, лишь бы разговор о ее неразумных коллегах никогда не заканчивался. Девушка словно инстинктивно чувствовала, что Наталия Ивановна жаждет поговорить о недавно появившихся новых увлечениях дочери. Эти увлечения были понятны женщине, немудрённой опытом, и совершенно ожидаемы в шестнадцать лет. Но не стоит забывать о красном аттестате и ЕГЭ. Но как бы упорно Алеся не отмалчивалась, она вскоре всё же совершила маленький прокол: проходя мимо витрины очередного магазина, Никифорова увидела за стеклом манекен, облаченный в сногсшибательный черный комплект нижнего белья, и неосмотрительно восхищенно вздохнула. Она живо представила себя в легкой ткани, настолько соблазнительной и откровенной, что у Козлова вовсе закружится голова. Мягкие кружева едва прикрывали сокровенные места, но как было бы приятно немножко помучить биолога прямо на уроке, в школе, сидя за партой, на контрольной! — Дорогая, если это настолько необходимо, мы можем зайти. Контральто Надежды Ивановны тяжелым бархатом приземлилось на сознание Алеси, отчего та испуганно вздрогнула. Девушка понимала, что родители уловят изменения, произошедшие в ее поведении и в ней самой, догадаются, чем эти изменения вызваны, и уж точно не оставят сие обстоятельство без внимания. Но к разговору была не готова. Не готова так же позорно, как и к контрольной по обществознанию, по плану вынесенной на первый же урок новой четверти. — Ну-у, — она вспомнила, насколько смешно и по-детски глупо выглядят ее комплекты в сравнении с любым из этого магазина, даже самым дешевым и нелепым, и густо покраснела, — разве что на пару минут… Наталия Ивановна хитровато улыбнулась и подхватила дочку за руку, увлекая вглубь. Женщину выедало любопытство относительно ухажера Алеси и всего того, что как-то с ним связано. Ей было до безумия интересно, что происходило в их отношениях, как за ней ухаживали, как обращались, из какой он семьи, что из себя представляет. Она не хотела нагло влезать в личное пространство дочери, считая, что в своё время ей все-таки поведают эти тайны. Но всё-таки… — Дорогая, хоть намекни, есть ли у тебя мальчик? — Мам, — Никифорова прятала глаза, рассматривая красный переливающийся атлас, — есть, но всё ещё так туманно. — И поэтому ты хочешь купить комплект белья, который стоит, как скафандр? Наталия Ивановна невольно осуждала Алесю, которая задумывалась о таких взрослых вещах в шестнадцать лет! Ведь женщине было двадцать, когда она, скрипя сердцем, решилась вступить в серьезные отношения с мужчиной. Очевидно, у дочери другие увлечения, ей совершенно неинтересно учиться и совершенствоваться с каждым днем, добиваться самого лучшего. — Ну так сколько лет нашему мальчику? Блондинке было противно врать матери в глаза, смотрящие на нее прямо, доверительно, она буквально чувствовала боль, поселившуюся в сердце. Но сказать правду было бы настоящим безумием. Мама будет всячески изживать со свету Никиту, когда узнает, что он на четырнадцать лет старше Алеси, что он посмел к ней притронуться, что он начал с ней встречаться, несмотря на ее позорную юность. Он уже курил, когда девушка только родилась! Секундное промедление, проведенное в отчаянных раздумьях, было истолковано женщиной, как смущение. Наталия Ивановна наивно посчитала, что готова услышать то, что ей не понравится, но слова, слетевшие с губ дочери, повергли в оглушительное оцепенение: — Двадцать четыре. Черное кружево, выскользнувшее из рук Наталии Ивановны, заструилось по воздуху, медленно падая на бежевую плитку магазина.

***

Первая неделя учебы вымотала не только разленившихся учеников, вынужденных зубрить бесконечные параграфы, отвечать на уроках, писать самостоятельные работы, но и учителей, вынужденных их слушать, оценивать, проверять. Влиться в привычный ритм школьной жизни было сложно, но положение обязывало. Вот и Никита Андреевич, честно оттарабанив неделю на занятиях, опрашивая подопечных и выставляя ровные ряды оценок, откровенно выдохся. Сидя на широком подоконнике в окружении разноцветных горшков с цветущими цикламенами, спиной чувствуя морозный январский ветерок, льющийся в помещение из настежь открытого окна, он курил и думал о чем-то своём, о высоком. Он устал. Честно, очень устал от себя и своей непонятной погони за чем-то новым. Стоило всего лишь на секунду неосмотрительно окунуться в мир обыденной жизни, вдохнуть одурманивающий запах размеренности и стабильности, так он сразу же поспешил сдуться. Все эти татуировки, прыжки с крыш зданий, выпивка и клубы, все это так… не по-настоящему. Хотелось чувствовать твердь земли под ногами, найти опору и ощущать тепло, родное, любимое и неподдельное. Скрип двери и размеренные шаги выдернули непрошенные мысли из головы. Никита поднял глаза и увидел Алесю. Он видел ее сегодня буквально пару раз, в столовой, на переменах в невыносимо заполненных коридорах, но этого было достаточно, чтобы в очередной раз размякнуть. Девушка выглядела бесконечно женственной в благородно-синей атласной блузке, сейчас расстегнутой на неприличное количество пуговиц, в черных джинсах, подчеркивающих плавные линии фигуры. Кропотливо вытянутые прямые волосы были собраны в низкий хвост, открывая ровный овал лица. Козлов впервые за несколько десятков секунд выдохнул сизый дым, раздражающий слизистые. В голове поселился тот же беспокойный ветер, бушующий в раме окна и колышущий пожелтевшие от времени тюлевые занавески. Так было каждый раз, когда ему необходимо было сказать что-то необременительное, простое, чтобы не казаться дураком. — Никита Андреевич, можно поинтересоваться, что там с моей контрольной? Тихий нежный голос вместе с маленькими руками опустился ему на плечи. Сквозь черный хлопок рубашки Козлов почувствовал холод белоснежной кожи и, выбросив сигарету, прикрыл окно. — Не хочу показаться сентиментальным, но я растрогался при виде твоих познаний в антропологии. Хриплый от ежедневных разговоров и дыма сигарет низкий голос пробрал до костей. Грязно-зеленые глаза с медово-золотыми вкраплениями по краям расширенного зрачка смотрели с сочащейся неиссякаемой нежностью. — Знаете, у меня прекрасный учитель. И он особенно хорош в антропологии. С легкой улыбкой выдохнула Никифорова и запечатлела мягкий поцелуй в уголке губ. Она не могла себе позволить безнаказанно подразнить Козлова на изматывающих уроках, так как боялась привлечь внимание одноклассников, стойко держалась на репетиторстве, ибо в кабинете всегда присутствовал кто-то лишний: кто переписывал контрольную работу, кто пыжился исправить неудовлетворительную оценку. Но теперь она может позволить себе небольшую шалость: — К слову об антропологии. Девушка, чувствуя, как густо наливаются краской щеки от одной мысли о том, что собирается сделать, опираясь руками о край подоконника, бесстыдно прижалась к Козлову таким образом, чтобы ему было удобнее заглянуть в вырез блузки. Ощущая, как крупные черные кружева нового комплекта белья мягко покалывают кожу при каждом движении, она продолжила, опаляя дыханием ухо: — Когда следующее занятие? Его жилистые руки прошлись по спине, оставляя после себя мурашки, опустились на ягодицы и крепко их сжали. Никифорова, вздрогнув от электрического разряда, удовольствием прорезавшего тело, улыбнулась. Выводя невесомыми касаниями указательного пальца круги на нежной коже за ухом, девушка поцеловала его мочку. — На этих выходных я бы хотел показать тебе кое-что новое обо мне.

***

Алесе никогда бы не пришло в голову проехать час на последней электричке и притащиться в промышленный район столицы, чтобы стучаться в огромную дверь какого-то заброшенного склада. По фильмам она знала, что обычно за ней скрывается невероятно дорогой интерьер и толпа колоритной молодежи, но всё равно это было необычно. Никита, сжимающий ее руку, в расстёгнутой зимней куртке и с щетиной на лице выглядел расслабленно, непринужденно. Он был особенно воодушевлен с самого утра, что не могло не радовать. Дверь тяжело открылась через минуту, и на пороге появился хмурый мужчина с сигаретой, зажатой между посеревшими зубами. — Мы уже решили, что ты откинулся. Козлов лишь шумно усмехнулся и устремился вглубь. Никифорова поспешно глядела по сторонам, увлекаемая биологом в туманный полумрак здания. Ничего, кроме темных неприветливых стен и каких-то огромных контейнеров на бетоне пола, здесь не было. — С незнакомыми не общаться и ничего у них не брать, от меня не отходить и слушаться, поняла? Оказавшись у дверей большого грузового лифта, неспешно и безапелляционно проговорил мужчина, снимая куртку. Она едва могла различить черты его лица, спрятанного в расплывчатом свете фонарей за окном. Никифорова лишь коротко кивнула, стараясь ни о чем не думать. Ночной январский мороз продолжал хватать ее за пальцы и щеки. — Если что-то будет тебя беспокоить, только скажи, хорошо? Козлов смягчился, и они вошли в приползший за ними лифт. Кабина была освещена неприятным безжизненным светло-синим светом. Кнопок было всего четыре: два этажа, кнопка экстренной остановки и кнопка вызова. Никита нажал на нужную, и лифт поразительно плавно пополз вниз. — Честно, я никогда не была в клубах, — Никифорова неуверенно теребила вязаный шарф. — Раньше я был завсегдатаем. И здесь были все свои, но как сейчас обстоят дела, я не знаю. Просто хотел показать, из чего была сделана моя жизнь. Алеся в неожиданном остром приливе нежности потянулась, чтобы поцеловать его, ласково и упоительно, но створки лифта тяжело разъехались, и перед ней предстало огромное полутемное помещение, заполоненное настолько яркими колоритными персонажами, что девушка смутилась. Короткое серое платье с запахом, неглубоким декольте и, как ей казалось, с заигрывающими пуговицами спереди показалось ей слишком монашеским. Пока мужчина помог ей раздеться и сдал куртки в гардероб, она с увлечением рассматривала представшее помещение. Для подвала тут были слишком высокие потолки, укрепленные тяжелыми колоннами, украшенными фотографиями каких-то рокеров в рамках. В конце зала неоновым светом выделялась сцена с музыкальными инструментами, слева стояла длинная барная стойка, справа — столики, на которых даже тарелки не поместятся, настолько они были узки, и уютные диванчики, прикрытые невесомой органзой, словно спускающейся с потолка. Потолок же переливался звёздной россыпью, ниши в стенах были подсвечены бледно-фиолетовым цветом, создавая на удивление уютный полумрак. Никифоровой хотелось попробовать все: посидеть на разноцветных диванчиках с Никитой в обнимку, как это делали остальные, коснуться шершавых стен, разглядеть фотографии на колоннах, поиграть на инструментах, застывших на сцене, насладиться коктейлем за длиннющей барной стойкой. Клуб смотрелся очень стильно и маняще. Алеся даже завидовала Козлову, ведь он видел это великолепие довольно часто. А Козлов завидовал Алесе, ведь такой восторг бывает только в самый первый раз. Никита взял девушку за руку и, спустившись по немногочисленным ступенькам вниз и пробившись сквозь расслабляющуюся толпу, подошел к стойке. Бармен, облаченный в безукоризненно черную футболку с белоснежной надписью известной металл-группы, тоже усыпанный темно-серыми татуировками на крепких руках, подошел к ним и широко улыбнулся, повторив почти то же самое, что и встретивший их наверху мужчина: — Я думал, ты откинулся. Обратив внимание на Алесю, боязливо жавшуюся в бок ухмыляющегося Никиты, здоровяк подмигнул ей. Густая краска залила конопатые пухлые щеки, отчего девушка засмущалась ещё больше. Все они были такими взрослыми, радостными и простыми, нарядными и яркими, живущие одним днем и в свое удовольствие… — Кто сегодня будет? Никита, подтягивая Никифоровой меню, лаконичное и черное, с многочисленными страницами неизвестных алкогольных напитков, облокотился на барную стойку и завел с давним другом самую простую, непринужденную беседу. Они обсуждали друзей, ушедших и еще живущих, играющих и бросивших, обзаведшихся семьей и ещё ищущих спутницу жизни. Алеся неторопливо листала длинную узкую книжечку, поражаясь ценам и названиям. Фотографии коктейлей соблазняли, глаза буквально разбегались, и, как ей казалось, единственным правильным решением было попросить только одно: — Я буду воду. Никита и бармен синхронно рассмеялись и кивнули. Пока здоровяк, нырнув делать заказ, обсуждал с биологом насущные проблемы, Алеся рассматривала сцену, на которую неспешно выходила какая-то группа. Они брали в руки необходимые инструменты и настраивали их на свой лад. Улыбались и здоровались со зрителями. Она попала в совершенно другой мир, и этот мир, новый и необычный, ей не очень понравился. Несмотря на уют и дружелюбие, на улыбки и веселье, здесь было что-то не то. Что-то запретное и неправильное, незаконное и рискованное. Возможно, это все просто-напросто выходило за границы ее зоны комфорта, девушка хотела поскорее вернуться в квартиру, к теплой постели, к занимательной книге и к привычному одиночеству, выпивающему из нее и радость, и счастье, и силы. — Без тебя здесь стало тоскливо. Больше никто не играет блюз-рок. Всем больше нравится металл и ню. А лично мне нравилось слушать «зитопов»* и «зепелинов»**. На залитую светом сцену, очевидно, вышел долгожданный вокалист, сопровождаемый восторженными рукоплесканиями. Но одет он был не как все присутствующие на сцене или в зале, больше по-рэперски: в растянутых серых тренировочных штанах и неоново-красной кепке. Обмениваясь несколькими словами с гитаристом, обвязавшим причудливую черную бандану вокруг головы, мужчина нетерпеливо вертел микрофон в руках. — Знаешь, Паш, когда мне особенно плохо, я слушаю что-нибудь потяжелее… — Прости, я нужен на другом конце стойки. Похлопав Козлова по плечу, здоровяк молниеносно удалился, не забыв поставить перед биологом заказанный ром с колой. Мужчина горько усмехнулся, лишь мельком взглянув на сцену, когда задорный вокалист начал возбужденно выбрасывать в толпу какие-то слова. Люди так же возбужденно реагировали на них, подпрыгивали и кричали что-то в ответ. Ему на секунду показалось, что он больше не хочет играть, не может заставить руки отбивать привычные ноты, не может позволить себе остервенело бить по инструменту. Барабаны с детства значили для мужчины много: они были его спасением, средством расслабиться, предлогом, чтобы дольше побыть с отцом. Но в последнее время единственное, что они могли подарить, — это очередной приступ боли, обжигающей внутренности. — Как вода? Притягивая к себе Никифорову, поинтересовался Никита. В грязно-зеленом омуте заблестели недобрые огоньки, сигнализирующие о зарождении в чертогах разума гениальной идеи. Гениальная идея заключалась в том, чтобы немножечко испортить Алесю, чуточку развратить. — Прямо как я люблю: безвкусная. — Может, что-нибудь поинтереснее? — бесшумно усмехнулся Козлов, наклонившись поближе к уху девушки. Помещение густо заполнилось звуками неистово ревущих гитар, горько плачущих под требовательными пальцами, раскатистым громом барабанной установки, плотными разрядами разрезающей спертый воздух, и звучным тенором вокалиста, безупречно отрепетировано выкрикивающим иностранные матерные слова. Никита практически наизусть знал эту песню, настолько часто в минуты душевного разлада слушал ее. — Нет, спасибо. — Я настаиваю. Перед тем, как обрушить едко улыбающиеся обветренные губы на губы Никифоровой, Козлов смачно отхлебнул рома с колой из изящного стакана. Руками опоясывая талию, мужчина сжимал грубую ткань платья, такого соблазнительно короткого, но в то же время сдержанного, прижимая девушку как можно ближе, чтобы не вырвалась. От мыслей, разъяренно вопящих в голове, наподобие вокалиста, возбужденно скачущего по сцене, Никита улыбнулся, не размыкая губ. Алеся, опешив от неожиданного напора, не сразу ответила на поцелуй, однако спустя лишь несколько секунд ее губы раскрылись. И тут же ладони протестующе уперлись в его грудь, когда Никифорова почувствовала терпкий привкус алкоголя на языке, ибо не сразу поняла, в чем дело. Только вырваться из хватки биолога было невозможно: Козлов сильнее надавил предплечьями на спину, вдавливая девушку в твердь своего тела. Послушно глотая напиток, Алеся почувствовала приятное тепло, разливающееся по мышцам и сосредоточивающееся внизу живота. Никита зарылся руками в привычно вьющиеся локоны, сплетаясь языками с девушкой. Ему неимоверно хотелось уйти, скрыться где-нибудь в укромном месте вместе с Алесей и… — Господи, ну только не у моей стойки! — послышался возмущенно-шутливый грузной голос здоровяка, облокотившегося руками об идеально вычищенную крышку бара. — Никит, тебе сколько лет-то? «Шишнадцать»? Козлов, оторвавшись от мягких губ Никифоровой, едко усмехнулся. Чувствовал он себя и вправду на шестнадцать. Как будто вернулся в то время, беззастенчиво обнимаясь с красивыми девушками по клубам, беззаботно и грязно целуясь с ними в общественных местах, не имея возможности привести их домой. Продолжая сжимать Алесю в объятьях, он непринужденно ответил: — Тридцать. — Чего-то не очень выглядишь. Наливая пиво в длинный стакан, шутливо резюмировал Паша. Действительно, может Козлов и чувствовал себя намного моложе, но выглядел явно на свой возраст: в уголках глаз и между бровями появились мелкие морщинки, кожа потеряла блеск и упругость молодости, все чаще стала беспокоить постыдная одышка. Ему бы бросить курить и начать заниматься своим здоровьем, посещать спортзал по выходным и бегать по утрам, как десять лет назад. — Ой, пошел ты, — продолжая улыбаться, закатил глаза Никита. Никифорова прислушалась к словам истошно вопящего вокалиста — он кричал что-то о том, что сожжет всех недоброжелателей, а толпа восторженно прыгала и подпевала. Двое гитаристов, качая головами в такт, неистово перебирали струны, безжалостно вырывая из инструмента грозный рокот. Барабанщик безбожно колотил по установке, словно за что-то ее наказывая. А люди вокруг отдавались этому возбуждению. Когда же отчаянные крики мужчины резко перешли в будоражащий гроулинг, словно разрывающий вокалисту горло и нещадно разрезающий плоть, Алеся вздрогнула. Она посмотрела на Козлова, с легкой улыбкой беседующего с барменом, и поразилась его невозмутимости, словно на сцене поют лирическую спокойную песню… — Никит, можно я уйду? Сжав запястье мужчины, стыдливо спросила Никифорова. Она видела, что Козлову хорошо: он общается с давними друзьями, связывающими его с прошлым, слушает музыку, которая не кажется ему варварской, неторопливо и с наслаждением потягивает терпкий алкоголь. Это вечная атмосфера его жизни, это и есть его жизнь: такая же резкая, острая и полная неожиданных ощущений. Жизнь, от которой он брал все, не думая о завтрашнем дне. Она же жила в абсолютно другом мире — она была хорошей девочкой, всегда слушающейся родителей, вышколенной и воспитанной до педантичности. Ей извечно прививали безупречные манеры, приличное поведение. Девушке всегда подобало глубоко в себе прятать сокровенные желания, порочные мысли. И Алеся слышать-не слышала о таких местах, очевидно, запретных и неправильных. — Что случилось? И куда ты хочешь уйти? Беспокойство искрой блеснуло в округлившихся глазах, а сильные жилистые руки сжали ее ладони. — Я… м-м… просто хочу уйти. Домой… Возможно, если бы мужчина не желал поскорее уйти, найти достойный предлог для стратегического отступления, остаться и веселиться, как год назад, он бы нашел миллион слов, чтобы остановить Никифорову. Но смотря на бушующую толпу, в которой вряд ли сможет встретить ровесника, Козлов словно почувствовал болезненное отторжение. Какая-то часть его души скривилась от мысли остаться в этом клубе подольше. Никита безапелляционно притянул ее к себе и, улыбнувшись, прошептал: — Я знаю, куда мы пойдем.