Внеурочная анатомия

— Знаете, ребятки, этот диван почти мой ровесник, так что возымейте уважение. Елейно-непринужденный голос Тимофея растекся алой краской по щекам Алеси. Глубже зарываясь лицом в подушку, она мечтала провалиться сквозь землю, но рука Никиты, запутанная в бархате волос, белизной и нежностью напоминающим лилию, ее упорно не пускала. Девушка кожей почувствовала ядовитые улыбки, вцепившиеся словно шипы подмаренника в лица братьев, пока они беспрестанно желали друг другу спокойной ночи, вспоминала непроницаемое лицо Надежды, терпеливо постелившей незваным гостям постельное белье, думала, как бы поделикатнее ускользнуть в душ и в данной спасительно-безопасной зоне подождать, пока все уложатся спать. Зачем? Зачем быть таким непредсказуемым? Зачем настолько любить смущать других людей? Зачем вваливаться в квартиру брата в неприличное время ночи и как ни в чем не бывало заявлять о желании остаться на ночь?.. Ярко-зеленые равнодушные цифры на панели небольшого настенного телевизора показывали полтретьего ночи. Все еще не восстановившись после неожиданного пробуждения, Тимофей раздавал ценные указания, а Надя, ловя его за хлопковую ткань футболки, шипела, разила молниями из лисьих глаз, стараясь уложить мужа обратно в постель. Но тот каждые несколько секунд подрывался, намереваясь что-то спросить или посоветовать, не в силах оставить брата наедине со своими мыслями. — Я думаю, мы сразу заснем, как убитые, — промурлыкал Никита, снимая наручные часы около прикроватного узкого столика. — У нас, знаешь ли, было уморительно-утомительное приключение, пока мы до вас добирались. Подустали. — Конечно-конечно. В твои-то годы баиньки уже после девяти вечера пора ложиться. Подмигивая, младший брат все-таки вышел, опасаясь за свое физическое здоровье. Неспешно закрыл дверь, ведущую в комнату, и вернулся в свою опочивальню. Надя неподвижно лежала в ворохе пухового белоснежного одеяла, недовольная до жути то ли его поведением, то ли поведением Никиты. Но это было неважно, так как завтра прилетит всем вне зависимости от того, кто ее расстроил. Укладываясь на кровать с чувством безупречно выполненного долга, Тима, навалившись на жену, уткнулся в смоль ее душистых волос. Никита же спать не собирался. Алеся все же нашла возможность скрыться в душе, и мысли о том, что она сейчас там одна снедали его без остатка. Поэтому, чтобы занять голову чем-нибудь посторонним и более приличным, он взял с полки первую попавшуюся книжку и, удобно расположившись на разобранном диване, принялся читать. «Цифровая крепость» Дэна Брауна сейчас была невообразимо сложна для его восприятия. Даже самое начало книги. Даже пролог в несколько абзацев. Тем более, в последнее время ему начал докучать недуг, героически настойчиво мучавший и отца, и мать — постепенное падение остроты зрения. Читать без очков, бесстыдно забытых дома на прикроватной тумбочке, при дневном свете еще было возможно, но вот ночью при приглушенном свете ночника… — Боже-Господи… — тихий надломанный голос смешался с едва слышным скрипом открываемой двери. — Я, как обычно, забыла всё на свете. В этот раз, взять с собой в душ пижаму. Пробубнила Никифорова, закутанная в огромное махровое полотенце, зарываясь тонкими руками в бесконечную глубину портфеля мужчины. Полуобнаженной в полной темноте красться мимо спальни Тимофея и Нади, вскакивая и подскальзываясь от каждого шороха, доносившегося из их комнаты… так могла только Алеся. И поставить ее в эту неудобное положение мог только Никита… Когда он просил взять с собой некоторые спальные и душевые принадлежности, она и подумать не могла, что все обернется так: что она будет стоять здесь, в квартире его брата, едва уснувшего, стыдливо придерживать предплечьями вечно соскальзывающее полотенце, вся пунцовая и… довольная? — Прости, ты эту пижаму ищешь? Приглушенный бас его голоса мурашками прошелся по телу, смыслом слов прошил электрическим разрядом. Алеся медленно развернулась и почти ослепла от ослепительности улыбки Козлова. Ее нежно-голубая атласная пижама, аккуратно сложенная, лежала под его рукой на диване. И девушка понимала, что идеально расставленная изобретательная ловушка захлопнулась. И ей это нравилось. Нравилось до хищной улыбки, тронувший губы, до дрожи, бьющей тело и отдающей жаром внизу живота. — Да, знаешь, именно эта. Когда на его тонких резко очерченных губах играла эта развязная улыбка, ее мозг имел обыкновение отключаться. Как и сейчас, последняя промелькнувшая здравая мысль захлебнулась в отчаянии и беспомощности. Алеся, не разрывая зрительного контакта с расширенными затуманенными глазами Козлова, подошла к изножью дивана и широким жестом отбросила влажное полотенце на край дивана. Представ перед ним без одежды, как обычно, все ее тело затрепетало, зашлось мурашками. Она знала, что ее фигура далека от идеала, не сравнится с подтянутыми формами Надежды, но то, как Никита на нее реагировал, как расширялись его зрачки, как он весь застывал в напряжении и буквально не дышал, обволакивая ее взглядом, доставляло ей невероятное наслаждение. — Ой, дорогуша, позволь мне помочь подобрать твою нижнюю челюсть: кажется, она отвалилась. Прежде чем слова стройным медовым потоком слетели с языка, девушка мысленно проговорила их десять раз, пока неспешно укладывалась на мужчину, закидывая ногу на его ногу, почти касаясь промежностью его промежности. Короткие волоски на его широкой грудной клетке и твердом животе щекотали обнаженную разгоряченную кожу, чувствительные соски. Улыбаясь лишь уголками губ, Алеся водила указательным пальцем по обветренной нижней губе мужчины. — Если бы ты видела себя со стороны, ты бы поняла, почему она каждый раз отваливается. Он тоже улыбнулся и, прикрыв глаза, запечатлел легкий поцелуй в верхнюю губу девушки. Елейное касание отдалось взрывом в голове, уничтожившим остатки мыслей. Никита осыпал поцелуями скулы, затем угол нижней челюсти и вдоль всю ее ветвь. Бархат кожи под губами был влажным после душа, раскаленным докрасна. Она вся была в огне. Сильные обволакивающие теплом руки оставляли после своих прикосновений электричество, которое, собираясь от каждой клеточки, концентрировалось в паху. Крепкие пальцы невесомыми прикосновениями, на грани ощутимости и безумия, скользили по плечам и предплечьям вверх-вниз. — М-м… Наслаждение и жгучее желание в едва слышном стоне, все же сумевшем вырваться из горла, смешались с отчаянием. Она всегда была громкой, любила кричать, протяжно и бессовестно постанывать, повторять до долгожданного исступления имя ее искусителя. А сейчас девушка была лишена этой возможности — буквально за стенкой мирно посапывали Тимофей и Надя. Тимофей и Надя, любезно предоставившие им комнату, уютное место для ночлега, не подозревавшие даже, какие непотребства творятся здесь, под теплым полумраком комнаты, и уж тем более не подозревавшие, какие непотребства собиралась вытворять Алеся в дальнейшем, лежа на любимом мужчине и чувствуя, как от нескольких минут эфемерных неспешных ласок она уже намокла до неприличия. Когда, сжимая пальцами одной руки ее плечо, а второй массируя разбухший клитор, Никита обрушил свои губы на губы блондинки, сливая их во влажном поцелуе, Алеся почти сошла с ума. Каждое круговое движение отдавалось сладостным покалыванием, каждый мокрый поцелуй одурманивал словно нарзан, каждый настойчиво сдерживаемый стон заставлял желание раскаливаться внутри, затапливать внутренности, накатывать тяжелыми волнами. Он не спешил. Никита никогда не спешил, но сегодня был по-особенному мягок, нетороплив, внимателен и нежен, ведь она была восхитительно чувствительна и восприимчива к ласкам, откровенно ими наслаждалась, без остатка отдавалась эмоциям. Размытое вожделение было не таким острым и необходимым, как обычно. Оно было тяжелым, стойким и всеобъемлющим, как раскаленная лава стройным потоком обволакивала тело. Заполняло жаром. Поглощало в свой губительно-страстный поток. От дрожи, растекающейся по телу, Алеся спасалась в поцелуях, коротких и, вопреки их желанию, шумных. Она водила рукой по его щеке, заросшей жесткой щетиной, зарывалась в волосы, короткие с боков и слегка длиннее на макушке, сжимала его грудь. Мускулы под дрожащими пальцами как мрамор, катятся под ласками, подчиняются им. Когда же почувствовала приближение разрядки, миллионы иголочек, приятно вонзающихся в ноги и промежность, не находила в себе сил сдерживаться, не хотела, не могла… — Я уже почти все, Господи, все… Едва прошептала, на грани слышимости, утопая в ощущениях, ускользая из маленькой уютной комнатки, из реальности, но все же оставаясь в крепких и сжимающих ее руках. Алеся не знала, не помнила, было ли ей хоть когда-нибудь настолько хорошо, настолько приятно, как в такие моменты, рядом с Никитой, впитывая поцелуи, объятья, прикосновения. Это чувство было ни на что более не похожее: как будто тепло, возникающее словно неуверенно, бережно копившееся, дойдя до крайней точки, медленно разливается по всей нижней части тела, отдает в голову, будоражит и сводит с ума. Никита неожиданно завалился на нее всем телом, прижал к хлопковым простыням, вероломно оставляя с чувством так и не нахлынувшего оргазма. Тепло, желание и томительное ожидание разрядки циркулировали в крови в количестве, резко превышающим ее форменные элементы, оплескивали краснотой грудь, шею, лицо, обдавали кипятком нервы, ползли по ним в мозг. — Еще не все, — спустя несколько секунд тяжелой ожидания, прорычал над ухом, опаляя дыханием чувствительную кожу. — Устал быть нежным? Ответом послужил властный и требовательный поцелуй, словно тисками сковавший губы, страстный до исступления, и пальцы, грубо обхватившие горло сзади. Разнеженная кожа остро реагировала на каждую ласку, покрывалась в ответ крупной дрожью, чувства обострились. Нетерпеливо избавившись от боксеров, мужчина разорвал поцелуй и, приподняв голову Алеси, заставил посмотреть на себя: — Я хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза. Беспрерывно на всем протяжении. Просьба прошибла электрическим разрядом, и без того пунцовые щеки и грудь теперь словно горели в огне. Она, покорно улыбнувшись, кивнула, обхватила рукой напряженный член и начала неспешно двигать рукой вверх-вниз. Нежно рисовала губами контуры кровоточащего сердца, выцеловывая каждый сантиметр ложбинку между грудными мышцами, обострившимся слухом ловила шумное дыхание, каждое подрагивание. — Как давно у тебя были месячные? Вопрос буквально выстрелил Алесю в реальность, она влетела в нее, словно в бетонную шершавую стенку, больно ударившись и не сразу придя в себя. Мыслительные процессы давались сложно, пришлось буквально напрягаться всем телом, чтобы заставить мозги думать, вспоминать, высчитывать. — Боже, Никита, — разочарованно протянула она. — Меньше недели назад, может… м-м… дня три-четыре назад… Козлов расплылся в гаденькой улыбке. Это именно то, что он хотел услышать. Практически идеальное стечение обстоятельств. Практически идеальное время. И совершенно идеальное место. Одной рукой продолжая сжимать тонкую шею, разгоряченную и влажную, второй он накрыл ее маленькую руку, все еще покоящуюся на члене, и провел им по телу клитора вдоль, до его головки. Реакция была неописуемой: Алеся сразу же вздрогнула и выгнулась в пояснице, шумно выдохнув. Наклонился, чтобы поцеловать ее, влажно, жарко, страстно как он любил, грязно соприкасаясь, борясь, танцуя языками, и грубо вошел. Приглушенный стон вибрацией растворился на губах, Никита отстранился, продолжая двигаться и смотря девушке в глаза, сжимая рукой шею. Несмотря на целую пропасть в возрасте, на бесконечно противоречивый образ жизни, несовместимое прошлое, роющиеся под разными причинами мысли, щепетильное положение… они были настолько запретно близки. Близки до сумасшествия, до слез из глаз, разъедаемых обществом. Чувствовали бритвенную нехватку друг друга, понимали ее, принимали безропотно, словно лабораторные крысы очередной укол нового яда. За эти несколько месяцев она стала ежедневным незаслуженным сюрпризом, очаровательным подарком. Подарком, который он не мог принять. Её руки зарывались в волосы на макушке, сжимали их в кулаках, оттягивали, блуждали по лицу, ласкали полураскрытые губы. Никита смотрел на нее неотрывно, чувствуя, как бисеринки пота стекают по лбу на глаза, как с каждым движением он приближается к финишу, ослепительно яркому. Густое молочное облако волос обрамляло плечи, падало на обнаженную тяжело вздымающуюся грудь. Приоткрытым аккуратным ртом судорожно ловила воздух, обжигающий легкие, раскаленный и спертый. Она прекрасна как колдовство. Ночь прошила небосвод непокорного неспящего города, грузным атласом опустилась на улицы, фонари желтыми пятнами горели на ее бесконечном полотне. Переломанные лохматым снегом хребты деревьев причудливыми силуэтами царапали окна, стучались, молили о гостеприимстве. Где-то там столица проводила лучшие годы своей жизни в круглосуточных заведениях, горящих неоном и похотью. Никифорова же, лежа на диване, молча горела, в полуночном сумраке блестя открытыми глазами. Рука покоилась в шершавой ладони биолога, уснувшего недавно, зато сладко и крепко. Тело еще помнило его жалящие наслаждением прикосновения, оставшиеся едва заметным светло-горчичным клеймом на плечах и бедрах. Этой ночью она, обласканная, любимая и заезженная, три раза видела звезды, несмотря на ржаво-коричневый густой смог столичного неба. Босые ноги исколол приятный холод лазурно-серого ламината, когда девушка, бесшумно пробираясь по коридору, прошмыгнула на кухню. Кухню, уже занятую другим ночным обитателем квартиры. Кухню, лакированными переливами скрывшую его от несмыкаемых глаз Никифоровой. — Доброе утро. Алеся могла легко выронить стакан с водой, испуганно вскрикнуть, стыдливо прикрыть неприлично глубокий вырез на атласной пижаме. Но нашла силы лишь на улыбку и развернулась, облокотившись на гранитную столешницу. Тимофей неспешно допивал остатки воды, сидя за кухонным столом и рассматривая призрачные силуэты, мелькающие внизу, вдоль тротуара заснеженного проспекта. — Привет. Почему не спишь? — Тебе правду или что-нибудь придумать? Теперь почти не оставшихся сил Никифоровой хватило на пурпур, разукрасивший щеки. Достаточно было неосторожно пересечься взглядом с теплым шоколадом глаз мужчины, чтобы понимание оставило в сознании красные следы. Как и ногти, впившиеся в кожу рук, сжимаемых в кулак. Он все понимал. Скорее всего, как только увидел их на пороге квартиры, трясущихся от холода, счастливых, вцепившихся друг другу в руки до болезненно-синего онемения пальцев, уже знал, что так все и будет. Поэтому сидел на стуле, заливаемый мертво-электрическим светом уличного фонаря, веселый и улыбающийся. — Да ладно тебе. Просто в следующий раз закрывайте двери, — он поставил осушенный стакан в раковину, почти ушел с кухни, но бросил уже в дверях. — Знаешь, я благодарен тебе, что ты делаешь его настолько счастливым. Спустя столько времени. Почти прозрачные глаза, застилаемые широким зрачком, облепили взглядом Тимофея. Она привыкла получать только молчаливое кичливое неодобрение, почти намертво замораживающее равнодушие от его жены, высокомерной и обольстительной. И была уверена, что он считает также. Но с треском ошиблась, отчего заледенелый стыд оплел ее крепкими корнями, впился в ребра изнутри. — Сколько? Вопрос обдал мужчину любопытством, впитавшимся как капля воды в раскаленную почву. Молчание, потраченное на раздумья, причинило почти физическую боль. Закололо за щитовидным хрящом, болезненно сжалось и почти выбросилось из горла. — Может, с развода родителей. Алесь, пожалуйста, не играй с ним и, как бы по-детски не звучало, не обижай. — А если он меня обидит? Вопрос повис в воздухе напряжением, давящим на глазные яблоки. Интересно, от этого ли они заслезились? — Никита никогда не обижает первым.

***

Шум школьного коридора оглушал, разгонял по сосудам раздражение вместе с новообразовавшимся кортизолом. Бегающие по коридорам, пинающие друг друга и заливающиеся безудержным хохотом, больше напоминающим скрежет металла, дети в глазах биолога превратились в назойливых мушек. Проходящие мимо старшеклассницы громко здоровались, нацепив инфантильные улыбки. Их недоразвившиеся одноклассники же бросали косые взгляды и что-то несвязно бормотали. — Никита Андреевич, как приятно видеть вас, следящим за порядком! Прямо-таки древнегреческий агораном! Певучего голоса завуча едва хватило, чтобы прорваться сквозь бурлящую какофонию перемены. Женщина подкралась незаметно, в идеально выглаженной белоснежной блузке и прямых черных брюках слившаяся с цветовой палитрой толпы. — Порядком тут и не пахнет, Оксана Михайловна. Биолог тактично улыбнулся, взглянув на завуча. К своему сожалению, не смог не обратить внимание на вырез, кажется, более глубокий, чем разрешалось по дресс-коду, и на изящную родинку, кокетливо пристроившуюся под началом левой ключицы. Ей невозможно было дать более тридцати: высокая прическа с обрамляющими лицо несколькими прямыми прядями, аккуратный искусный макияж, поволока в терракотово-кирпичных глазах. Она просто была не замужем. — Всё равно, это похвально, Никита Андреевич, — выдохнула русоволосая, с тоской смотря на многочисленных учеников. — Вы еще не устали от классного руководства? — Честно говоря, оно немного выматывает под конец дня. Особенно когда охранник не пускает их без сменки. Оксана Михайловна рассмеялась, слегка откинув изящную голову. Словно музыка, льющийся мелодичный смех привлек внимание одиннадцатиклассниц, стоящих у кабинета физики, и учителя математики, спешащего в столовую. — Алла Германовна пока не может передвигаться без посторонней помощи. Так что мы не можем точно сказать, когда она вернется к нам… Скорее всего, еще месяц вам придется повыяснять отношения с охранником.

-

Кругом было волшебство. Оно пухлыми хлопьями сыпалось с жемчужно-серого неба, укрывало землю и одинокие крыши домов пушистым белоснежным ковром, деловито наваливалось на голые ветви деревьев, заставляя их прогнуться под своей тяжестью. Морозный воздух, пробирая до костей, очищал разум, вторгался в тело, облаченное лишь в хлопковую синюю рубашку, подхватывал нестройный пепел сигареты и играл им, пока не наскучит. Пористый дым стройной молочной ниточкой растворялся на фоне неба. Никотин заползал в легкие, впитывался в слизистые и приносил облегчение. Ненадолго, но на пару бесконечно долгих уроков хватит. Перед умалишенным шестым классом стоило еще выкурить сигареты три, чтобы на уроке не мечтать выпрыгнуть в окно. Чем целесообразнее пожертвовать: легкими или нервной системой?.. — Так и думал, что вы здесь, — за плечами киселём разлился драматический баритон. Феклисов. — Сигареткой не угостите? — Не угощу. Настроение, слившись с рассыпчатым пеплом сигареты, полетело в сугроб. Настроение и без того отвратное с утра, ведь проснулся он в одиночестве, до зубного скрежета продрог на улице, гуляя с собакой. Оставаться один на один с нахальным, блатным и просто невыносимым учеником означало заработать головную боль и скорые проблемы. Проблемы, которые Козлов не хотел притягивать, от которых успел отвыкнуть, отказаться. Горячий омут его жизни наконец-то пришел в то тихое равномерное движение, которое приносило ему удовольствие, покой и улыбку, которое хотелось хранить и оберегать. — Ну я так и думал. А огоньком хоть поделитесь? Никита Андреевич направил все свои душевные силы, чтобы с губ не слетели ругательства, развернулся к ученику, мило улыбнувшись. Буйные завитки каштановых прядей выбивались из-под несуразной маленькой шапки, а расстегнутая дутая куртка только подчеркивала худые ноги. Прищуренные темно-карие глаза, шоколадными пятнами выделяющиеся на бледном лице, смотрели прямо, дерзко. Да, он был типичным трудным подростком, но нетипично расчётливым и хитрым для своих лет. — Феклисов, курение может грозить импотенцией. Взгляд Никиты Андреевича колол внутренности ледяной крошкой не хуже морозного ветра, за компанию стоящего здесь, под козырьком дальнего запасного выхода. Язвительные нотки грубоватого голоса в очередной раз пытались отпихнуть собеседника, но тот упрямо не поддался. Учитель демонстративно вертел между ловкими пальцами красную зажигалку. — Уже столкнулись с этой проблемой? Козлов медленно доходил до точки кипения. Чувствовал заледенелыми щеками, как воздух начинает дрожать от электричества. — Мечтаешь проверить? — К слову об этом, Никита Андреевич, — Артем выудил из кармана черных джинсов порядком помятую сигарету. — Кстати, не переживайте, я стрельнул все заранее. — Феклисов, я уже докурил. У тебя мало времени. Ученик, не обращая внимания на слова учителя, прошитые издёвкой и высокомерием, поискал в карманах брендовой куртки зажигалку, предусмотрительно и крайне удачно найденную в мужской раздевалке. Прикурить сразу не получалось — мешали дрожащие от холода пальцы и продувающий ветер, но этого промедления Артем и добивался. Парень нарочито медленно затянулся, не отрывая хищных карих глаз от непробиваемого лица биолога. Неосмотрительно вдохнул много дыма, горького и, очевидно, паленого. Зашелся кашлем. Курил он не впервые, но все равно долгий перерыв дал о себе знать. Над головами раздалась пронзительная трель звонка, отчетливо слышная даже на улице. Последние сложные аккорды разбегающихся по классам учеников окончательно стихли вместе с надрывным кашлем Артема. Козлов скрестил руки на груди. — Даже не знаю, как начать… — смотря на неподвижное небо, прохрипел парень. — Знаете, у нас была такая увлекательная поездка в Калининград: мы гуляли по удивительным местам, слушали про историю города, а также много чего интересного увидели… Не только гуляя по городу. В отеле тоже было много чего увлекательного. Например, по ночам некоторые особы прогуливались до вашего номера, задерживались там на неопределенный срок, а затем прокрадывались обратно в свой номер. Козлов чувствовал, что ему жизненно необходимо выкурить тройку сигарет прямо сейчас. Неприятный горький привкус на языке зародился одновременно с самыми грязными ругательствами. Но сдержался, поборол желание стереть с лица ученика нахальную улыбку не самыми гуманными способами, обаятельно улыбнулся: — Феклисов, не понимаю намеков. Будь добр подобрать сопли и сказать прямо. Вымученная саркастическая улыбка Козлова поселила ненасытную ярость в груди Артема. Ярость, размозжившую остатки самообладания, хрупкий хребет терпения. Ярость, которая жила в нем уже не один месяц. Но тот, поглубже затянувшись и лишь сильнее закашлявшись, проигнорировал ее так же, как и делал до этого. — Никита Андреевич, смотрите, как бы вам не пришлось подбирать сопли. С паркета директорского кабинета, — в его глазах караковый вызов, острый как катана. — Я видел, как она выходила из вашего номера поздно ночью. Не стоит думать, что в свои шестнадцать я не могу сложить дважды два. Она. Намеренно подчеркнул, обделил особым вниманием, словно змеиным ядом обдал. Каждая буква будто в живую плоть вгрызлась. Биолог поборол желание скривиться. — А ты, значит, можешь? Голова налилась свинцом, густым, раскаленным, неподъемным, заполнившим каждый нейрон. Козлов понимал, что он не выйдет победителем из этого доводящего до бешенства разговора, скорее всего, даже не сможет сохранить нейтралитет. Они были слишком неосмотрительными с Алесей, слишком упоенные несколькими месяцами запретных отношений, слишком нуждавшимися друг в друге. Вернее, он один. Он не должен был начинать вести такие опасные игры, не должен был идти на поводу своих эгоистичных мелких желаний. Как не должен был многое делать в своей жизни. Но сделал и теперь стоял перед Феклисовым, бессильный в неуправляемой злобе, вероломно пойманный и очерненный. — Никита Андреевич, в любом случае, я схватил вас за… схватил вас крепко. И посоветовал бы быть подружелюбнее. — Схватил? Меня? — неосознанно прорычал Козлов на грани безумия, залившего глаза, кровеносные сосуды, руки, пальцы. Пальцы, которые переставали слушаться. — А мог бы ты выдать что-нибудь посущественнее детского надуманного лепета? Собираешься обвинить меня в растлении несовершеннолетних? Что ж, очень серьезное обвинение. Биолог как-то неожиданно вырос в размерах. Артем практически испугался. Практически. — Будут какие-нибудь существенные доказательства? Или только бред, привидевшийся под галлюциногенами, которые вы раскуривали в комнате с Шамаевым и Хромовым? А вот теперь Артем испугался. От бледной замерзшей кожи отлила последняя кровь, выделяя на лице россыпь оранжево-кирпичных веснушек. Ученик пошевелил полными губами в беззвучном оправдании, провел по ним языком. — Что, уже не хочется забивать меня мокрыми тряпками? Будут какие-нибудь последние пожелания прежде, чем я удалюсь? — Знаете, ваша осведомленность немного меня смутила. Всего чуть-чуть, на секунду. Насколько я знаю, Алеся имела неосторожность брать у вас дополнительные уроки биологии… ну или анатомии, как вам угодно… только вот за последние два месяца я ни разу не видел, чтобы уроки проходили в школе. Как это было вначале. А она все еще их у вас берет. А теперь, как считаете, чье обвинение директриса сочтет более веским? — Хочешь проверить? — Не хочу. Я беспокоюсь за репутацию Алеси, блин, за нее саму. Вас же я бы хотел изжить со свету. Так что давайте искать компромисс. — Ты что-то от меня хочешь конкретное? «Отлично» в году? Или что? — Я никому не расскажу об этом: ни друзьям, ни директору. Никому. Но я хочу, чтобы вы, Никита Андреевич, исчезли из моей жизни. Исчезли из этого города, из нашей школы также неожиданно, как и появились. Вы, Никита Андреевич, не пользуетесь особой любовью ни учителей, ни учеников, ни директора. Кстати, этим вы обязаны, опять же, самому себе. Вы, Никита Андреевич, слишком остры на язык и слишком своенравны. Вы, Никита… Андреевич… просто слишком. Особенно для меня. Козлов прыснул. Он чувствовал, как ярость и презрение, затопившие его, выходят с потом через кожу, с выдыхаемым воздухом. Биолог больше не мог сдерживаться, более того, не хотел держать себя в руках. — Попридержи свои сказочки при себе, Феклисов. Не позорься. Не удостоив Феклисова взглядом, он ушел прочь, намеренно задев ученика плечом. Он остро чувствовал нехватку семьи: ему хотелось нянчить своих детей, приходить домой с работы и чувствовать запах макарон по-флотски, заботливо приготовленных женой. Ему захотелось впервые жить так, как живут нормальные полноценные люди. Он понимал, что с Никифоровой, которой только шестнадцать, у которой вся жизнь впереди в ее самых великолепных проявлениях, в ее удивительной полноте и густоте, ему не построить серьезных отношений. Алеся ведь ребенок. Она, может, и задумывается об их совместном будущем, об их дальнейших отношениях, но ей ещё рано отягощать лучшие годы своей жизни бесконечными заботами о детях, о муже, о коммунальных услугах и прочей прелести взрослой жизни. Но Никита знал, что сейчас не мог ее отпустить. И не отпустит, пока девушка сама этого не захочет.

***

«Во сколько сегодня?» Над элементарным вопросом, прилетевшим сообщением в популярной социальной сети, Козлов думал с мелового периода мезозойской эры. Тем временем, измученный шестиклассник, запинаясь, рассказывал про девонский Палеозойской. Слова нестройными буквами висели в воздухе, заслоняли глаза, действовали на нервы. Никита Андреевич облизал пересохшие губы. Дисплей мобильного телефона потух, предательски, вопреки желанию, отчего биолог вновь нетерпеливо тыкнул пальцем в черноту, вынуждая показать переписку. Зашел на ее страницу. Такая счастливая на всех немногочисленных фотографиях. Блестящие бледно-голубые глаза, словно выгоревшие от постоянного лучезарного тепла, изливающегося из них в окружающий мир, не заслуживающий этого. Такая настоящая, искренняя. Волшебная как искусство. — Садись. Пять. — Э-эй! Но Костя сказал, что в пермский период животные вылезли на сушу! Это же неправда!!! Никита Андреевич волевым движением руки отложил телефон на другой край стола, заведомо зная, что из мыслей вопрос не выкинется так запросто. Придвинувшись к компьютеру с призывно открытым электронным журналом, коротко бросил: — И тебе тоже пять, — голос звучал как жалобный треск ломаемого ураганом дерева, был сухим и черствым как старый сухарь. — Так, теперь давайте посмотрим Найджела Марвина на прогулке с морскими чудовищами. Там как раз есть про трилобитов из Кембрия. Как раз с кем Костя спутал динозавров. «После занятий в моем кабинете».

-

Холод медленно полз по пальцам, упорно карабкался вверх по выступающим венам, одновременно протыкая мышцы предплечья. Морозный ветер грыз поясничные позвонки. Окно открыто настежь для проветривания не кабинета — головы. Часовая стрелка неуловимо-медленно ползла к трем полудни, настроение — ко всем чертям. Стук, тихий и быстрый, предшествовал открытию двери. Козлов незамедлительно поднял глаза, и за шиворот посыпались мурашки. Взглядом мужчина обволакивал плавные линии женственной фигуры, грациозные черты бледного лица, белоснежно-медовую вьюгу рассыпанных по плечам волос. Он знал, насколько девушка была восприимчива к холоду, как дрожала при длительной ночной прогулке с Лаймой, как потом часами раскаливалась докрасна в ванной, поэтому слез с подоконника и закрыл окно. — Здравствуйте, Никита Андреевич, — его имя, обласканное приглушенным из-за выдоха сопрано, прошлось по коже электричеством. — Вы хотели о чем-то со мной поговорить? Она была в том самом особенно игривом настроении, которое на репетиторстве, в его квартире, обычно заканчивается сексом в тех местах, где их накроет безудержное желание. В школе это обычно заканчивается красноречивыми взглядами, распаляющими поцелуями и неслучайно-случайными касаниями. — Да, Алесь, — жестом указал блондинке сесть за стул на первой парте, той, что стоит вплотную к столу учителя, — с сегодняшнего дня наши внеурочные занятия проходят здесь, в кабинете. Мужчина облокотился бедрами о дубовую крышку стола, стоя к своей подопечной полубоком, оборонительно сложив руки на груди. Даже на метровом расстоянии он заметил немой вопрос, застывший на пресно-голубой зыби глаз. Козлов еще не решил, стоит ли делиться с девушкой пренеприятнейшими подробностями задушевного разговора с Феклисовым и не сделает ли это сам Феклисов. Выкинуть из головы обвинения, лишенные веских доказательств, было невозможно — с каждым часом они вплетались в мозг все глубже. — Прости? Руки, сложенные в замок, легли на парту, и желание их накрыть своими, легонечко сжать стало почти физической потребностью. — Я проанализировал тот материал, что мы прошли за эти полгода, и остался в замешательстве. Мы только-только заканчиваем зоологию. А еще общая биология, антропология, ботаника… Лишь бы не задерживать взгляда на девушке, в заинтересованности склонившей набок голову и внимательно за ним наблюдавшей, Козлов стал расхаживать по кабинету туда-сюда, увешивая свои слова жестами. Верил ли он себе? Тогда почему должна поверить она? — Никит, а куда торопиться? Еще полтора года… — В следующем году, в это самое время, ты будешь писать знаменитое декабрьское сочинение. Поверь мне, тебе будет не до биологии. К этому времени нам нужно будет закончить ботанику и общую биологию, что сделать будет невозможно при нашей скорости… — Тогда давай прямо сейчас займемся наглядным изучением пестиков и тычинок, — улыбнувшись порочно, хищно, слишком неприкрыто, девушка откинулась на спинку стула. — Мне кажется, это чрезвычайно важная тема. Расчехляй тычинки. — Никифорова, закатай пестик обратно. После сочинения еще не отключили камеры.