Станция мёртвых сердец

Вот он сидит на два стула ближе к окну. Бар уже почти пуст — время давно перевалило за полночь, и все, кто искал счастья в женских руках, давно разбрелись по номерам и получили своё. Только этот всё ещё здесь… Сержант Клаус Бёлер. Командир третьей эскадры. Один из первых претендентов на должность капитана в случае, если капитану Талеру лучше так и не станет. Странно. Так много людей погибло, а мы вот так легко сидим в кабаке и надираемся. И думаем вовсе не о тех, кто не вернулся. Мы думаем о том, что сами мы всё ещё здесь и можем ещё одну ночь трахать девочек и пить сладковатый местный бренди. Клаус Бёлер никогда мне не нравился. Не потому, что он мой основной конкурент, нет. Он другой. Слишком манерный. Слишком много говорит о чести. А может, это просто въевшееся в кожу презрение к тем, кто родился с серебряной ложечкой в зубах. Но нас двое. И женщин больше нет. Так что я просто подхожу к нему и салютую стаканом. Клаус колеблется. Это видно по тому, как сверкают его глаза. Он тоже не любит меня и никогда не любил. Но нас двое. И больше здесь никого нет. Он тоже отдаёт мне салют. -Как настроение перед боем, лейтенант? — спрашивает он. — Хреново, — морщусь. — Не хочу идти на смерть с новым командиром. Бёлер пожимает плечами и смотрит в окно. — Талер ещё может поправиться. — У него дыра в башке, — прерываю его. — Если он и поправится, то сможет только глотать кашку. Бёлер молчит. Ну и пусть молчит. Молча пить куда проще. Уже жалею, что подошёл к нему и почти готов встать, когда он вдруг ставит стакан на стойку и протягивает мне руку. — Ты же думаешь, что станешь новым капитаном, — говорит он. Теперь уже я пожимаю плечами. — У тебя больше шансов, — отвечаю честно. Начальство любит вот таких. — Хочу предложить уговор, — продолжает он, — кто бы ни стал командиром, давай будем прислушиваться друг к другу. Смотрю на него в недоумении. Мы никогда не были друзьями. Но эта сделка… В ней есть смысл. «Прислушиваться» — это не так уж много. И в то же время не мало. — Хорошо, — пожимаю протянутую ладонь. *** Сжимаю кулаки так, что белеют костяшки пальцев. Чёртов Саммерс. «Я обещал Мартинке эрханские туфли». Если бы его не избили до полусмерти на этом проклятом Артагоне, то убил бы его сам. — Нельзя нарушать перемирие, — Сидзуити как всегда спокоен. Сидит, сложив руки на столе, и не шевелит даже бровью. Как будто не понимает. Моего человека убили. Моего помощника. Как будто сам он не знал Саммерса. Да если бы, чёрт бы его побрал, и не знал… — Ретт, он сам виноват. Будто читает мои мысли. Перевожу взгляд на Клауса. Краем глаза вижу, как мелькает злость на вечно спокойном лице Танаки. — А ты что скажешь? Бёлер пожимает плечами. Как обычно манерно, будто снимается в кино. — Надо отомстить. — Ретт… Жестом руки прерываю Сидзу. Он и сам знает, что я его понял. И так же знает, что я не хочу прощать. Танака только трёт уставшие глаза. Я смотрю на Клауса. — Предъявить ультиматум. Пусть выдадут виновных. — Не выдадут. Мы оба знаем, как относится Эрхан к нам. Как к грязи. Недоразвитым приматам, которых можно убивать уже потому, что они дикари. Я включаю коммуникатор на руке. — Всем занять посты. Боевая готовность — три минуты! — После паузы, — Враг должен знать, что значит нам врать. *** — Дома… Клаус глупо улыбается и я чувствую, что вторю его улыбке. Хотя это не мой дом. На Земле я не был никогда и теперь даже не знаю куда пойти. Просто мне некуда было лететь. Керена погибла, да и чёрт бы с ней. Не знаю, почему так тянет в груди. Я никогда не любил этот мир. — Какие планы? — стараюсь говорить беззаботно. Три дня без стальных стен вокруг и стального потолка над головой, чем не повод для радости? Клаус достаёт из нагрудного кармана сигаретку и прикуривает, небрежно щёлкнув зажигалкой. — Есть одно место, — подмигивает мне. Поднимаю бровь. — Пошли. Он тащит меня к стоянке и уже по дороге объясняет. — Когда папа, — он говорит это слов странно, с придыханием и ударением на второй слог, и мне остаётся только морщиться от его странного акцента, — когда папа переехал в Париж мне было пятнадцать. Мы жили в старинной квартирке на втором этаже прибыльного дома. На первом — хозяйка, а на третьем — семья де Мортен. Мать и две дочки. Отец их, кажется, служил. Констанс и Жозефин. Одной было четырнадцать, другой шестнадцать. Обе красотки, просто блеск. Де Мортен прислали мне приглашение на день рождение матери, — тут он разворачивается и подмигивает мне, — там будут обе. Но зачем мне две? Ухмыляюсь, усаживаясь за руль. Это привычка. Клаус секунду смотрит на меня с каким-то напряжением, а затем забирается на соседнее сиденье. — Так что? — Ну, не знаю, — протягиваю я, выруливая на аэростраду. Скашиваю на Клауса глаза, — а они не слишком… хм… старомодных взглядов? Клаус фыркает, вновь становясь нормальным человеком, и я наконец понимаю, что всё это время он попросту придуривался, изображая из себя какого-то героя, о котором я не читал. — Ни разу, — говорит он, — да и… Не обижайся, Ретт, на тебя серьёзные планы строить смысла нет. Мне не нравятся последние слова, но я молчу. *** Клаус сидит в баре и глушит виски, будто бы ему не надо завтра утром быть на посту. Смотрю на него какое-то время, пытаясь понять, что значит такой внезапный загул. Затем подхожу и сажусь напротив. Отбираю бутылку и отставляю в сторону, предоставив ему пялиться на опустевший стакан. — Говори. Клаус косится на меня с непонятной враждебностью, а затем его будто бы прорывает. Из его долгой и сбивчивой речи, обильно скрашенной пьяным бредом, понимаю, что Катерина де Мортен объявлена банкротом. Пожимаю плечами. Мне не понять несчастья людей, у которых отбирают то, что никогда не принадлежало им. Получаю в ответ ещё одну порцию неразборчивых упрёков и жалоб, которая заканчивается вполне внятно произнесённой фразой: — Я не женюсь на ней. Понимаешь? Никогда не женюсь. Она выйдет за того, у кого будут деньги. Точка. Это внезапное признание вызывает у меня лишь раздражение. — Будешь так надираться — конечно не женишься. Кто тебе мешает делать деньги, Клаус? У тебя есть всё, чтобы взять хороший старт. — Я не могу. — Что, голубая кровь не позволяет? Посмотри, сейчас закончится война. К твоим землям прибавятся трофейные территории на Альтере. — И что мне с ними делать? — Сам подумай. Аристократ, — не удержавшись, последнее слово почти выплёвываю и, вздернув его за плечо, тащу к выходу. *** — Кто-то должен это сделать, Ретт. Смотрю на Клауса, как мне кажется, с осуждением, но то ли у меня выходит плохо, то ли он попросту не хочет замечать. — Война не может длиться вечно. Сейчас она не нужна никому, ни Эрхану, ни нам. Не думаю, что в моём лице что-то меняется. Последнее время я часто слышу от Клауса такие разговоры и отлично понимаю, откуда они берутся. Клаус устал. Констанс не хочет ждать, пока он уйдёт в отставку. Её тоже можно понять… В каком-то смысле. — Чего ты хочешь от меня? — спрашиваю мрачно, потому что вот этого я уже понять не могу. — Надумал ввязаться в восстание? Я не держу. Только это глупо, Клаус. Глупо и подло. — А разрушать собственную страну — не подло? Вздыхаю. Если он устал от войны, то я устал вот от этих разговоров, бессмысленных и бесконечных. — Президент не хочет идти на уступки. Разве ты сам не говорил, что мы не должны показывать слабость? — Времена изменились, Ретт. Ты обещал прислушиваться ко мне — так вот, теперь обещай ещё и подумать. У нас один из мощнейших кораблей во флоте. Если мы выступим на стороне борцов за мир, то… — он демонстративно сжимает кулак, ломая оказавшуюся в пальцах зубочистку. — Просто обещай подумать, — повторяет он. — Обещаю, — говорю устало, — я подумаю. *** Звонок. Просыпаюсь и понимаю, что за окнами ночь. Телефон трезвонит не переставая, пока я пытаюсь отыскать его среди бумаг на письменном столе. — Да. — Она умерла. Меня, наверное, должен был прошибить холодный пот от такого сообщения, произнесённого мертвенно холодным голосом в ночной темноте. — Клаус… — вздыхаю. Он больше ничего не говорит, и я тоже молчу. А что я могу сказать? Констанс была… Она была той, кто должен умереть молодой. Мне не хочется думать об этом, но Жози такая же. Они разрушают себя и других. Используют малейший повод, чтобы приблизить собственную смерть. Для Жози это мужчины. Она будто бы играет с огнём, наслаждаясь моей яростью, и если бы я не любил её с такой силой, то, наверное, давно уже убил бы сам. У Констанс был кокаин. Кто научил этих благородных девочек этому яду — я не знаю. — Клаус, иди спать. — Не могу. Может… — Нет, Клаус. Тебе не надо пить. Просто иди в постель, закрой глаза и не думай ни о чём. Долгое молчание в трубке. — Я попробую. *** Ретт вышел из машины и, захлопнув дверь, направился ко входу в небольшой подвальчик, дверью выходивший на набережную. Почему-то так повелось, что они с Клаусом для личных разговоров всегда встречались именно тут. Ретту нравилась атмосфера — здесь не было дорогих шлюх и богатых испорченных детишек. Здесь вообще мало кто бывал, и можно было поговорить спокойно, не опасаясь разглядеть в полумраке знакомые лица. Он спустился по ступенькам, открыл дверь и, войдя в зал, без особого труда отыскал взглядом Бёлера, сидевшего за столиком сбоку спиной к стене. На другом конце зала расположилась весёлая компания молодых ребят, что-то бурно обсуждавших. В остальном зал был пуст. Ретт подошёл к стойке, знаком показал на пиво, а затем, подумав, покачал головой и остановил бармена. — Кофе. Просто кофе. Тот кивнул и попросил подождать, а Ретт подошёл к Бёлеру и опустился напротив. — Ну, — начал Ретт. Бёлер покрутил в пальцах стакан виски, но пить не стал. — К тебе пришли, — произнёс он, явно также не желая первым начинать разговор. — Да. К тебе, как я понимаю, нет. — Тебе предложили сделку? — Бёлер сделал вид, что не замечает спрятанный в словах Ретта вопрос. — Да, — сказал Ретт ровно, пытаясь в полумраке разобрать выражение лица Клауса, — предложили. — И ты меня сдашь? Ретт посмотрел на него изрядной долей удивления, но промолчал. — Что будем делать? — спросил он, игнорируя вопрос. Бёлер снова покрутил стакан в руках. Потом приподнял его и снова аккуратно поставил на стол. — Ретт, я хотел сказать… — он замолк. Ретт подождал немного, а затем произнёс: — Так говори. Бёлер усмехнулся и покачал головой. — Помнишь Констанс? — Конечно, — Ретт постарался ответить мягко, как мог, хотя внезапное желание Бёлера погрузиться в воспоминания ничуть не обрадовало его. — Знаешь… Тем вечером я думал, что уйду с Жозефиной. Ты должен был просто занять Конст, но… Ты ничего не делаешь по правилам, да, Ретт? Ретт напрягся, собираясь встать, но рука Бёлера тут же поймала его запястье и прижала к столу. — Ты пьян, — процедил Ретт. — Я пришёл говорить не о том, что было двадцать лет назад. У нас хватает проблем сегодня. — Но проблемы, — задумчиво сказал Бёлер, — они имеют корни. Например, когда ты доверяешь не тому, кого знаешь всю жизнь, не тому, кто тебе отдал собственное счастье, а жалкому мальчишке, которого пригрел в своей кровати. Ретт резко перехватил запястье Клауса и сжал с силой так, что на лице Бёлера отразилась боль. — Заткнись, Клаус. Пока не поздно. — Или что? Утащишь меня за собой в тюрьму? Почему бы тебе не сдать его? Разве не для этого он был нужен, а, Ретт? Ретт отпустил руку Бёлера и без заминки впечатал кулак ему в скулу так, что Клауса отбросило назад к стене. За спиной громыхнули стулья, а хохот молодёжи стих, но Ретт не стал обращать на это внимания, сосредоточившись на Клаусе. — Закрыли тему, — сказал он ровно. — Ты поможешь мне выбраться или мне решать проблему самому? Бёлер потрогал скулу и усмехнулся. — Я думал, если выбить из него дерьмо, ты уймёшься. Если порвать его чёртову задницу, которую он и без того подставлял всем, кроме тебя. Ретт замахнулся для нового удара, но не успел. Чьи-то руки перехватили его локти, завели за спину и оттащили назад. Ретт рванулся, пытаясь высвободиться, но не смог. Его оттащили ещё на полметра, а Бёлер тем временем достал пистолет и прицелился. — Надо было это сделать пять лет назад. Ретт подавил недоумение, смешанное с нежеланием верить в то, что происходило перед глазами и произнёс спокойно, как мог. — Мы посреди города, идиот. Выстрелишь — и завтра же тебя посадят. — Я не стрелял, — сказал Клаус ровно, — такое бывает. Нервы не выдерживают, и кто-то пускает пулю себе в лоб. Ретт расслабился, приготовившись резко рвануться ещё раз. В следующий миг дверь хлопнула, и раздались сразу два выстрела. Один — от спущенного курка Бёлера, другой — со стороны входа. Уже чувствуя, как пуля входит куда-то в живот, Ретт рванулся последний раз, высвободился и дотянулся до выпавшего из рук Бёлера револьвера. Сам Клаус обмяк и сползал по стене, но времени понять причину не было. Ретт попытался развернуться, собираясь выстрелить в его сообщников, но не успел. В них уже стреляли от входа, и те отстреливались в ответ. Он сам рванулся к двери, стараясь не попадать на линию огня, но не рассчитал сил, потому что ещё одна пуля ужалила его в спину. Будто в бреду он увидел мелькнувшее совсем рядом серое в тусклом свете редких ламп лицо Танаки, а потом темнота стала непроглядной и сознание затопила боль.