Излом твоего плеча

Яркие вспышки перед глазами. Какой-то несуразный витраж из совсем несовместимых между собой видений. Я не понимаю происходящего. Пытаюсь цепляться за знакомые вещи, но среди всего сонма обрывков нет ничего нужного. Все это так напоминает поле, усыпанное одуванчиками. После того, как учитель разрешает покинуть класс, все ученики расходятся, а я иду к хозяйственному шкафу, из которого достаю ведро, деревянную швабру и старую вонючую тряпку, уже изъеденную хлоркой. Если поспешу — то успею съесть собранную отцом землянику до того, как её всю скормят Прим. Кто-то еще возится с вещами, кто-то спрашивает мистера Адаму о домашнем задании, а я направляюсь на задний двор школы, чтобы набрать воды из колонки. Ржавый рычаг поддается со скрипом, и приходится налегать всем своим девятилетним весом, чтобы хоть пару капель выудить из прогнившей трубы, но я справляюсь. Как и всегда, в принципе. Мысли занимает земляника со сладким молоком, и пока я иду обратно в класс — даже не замечаю ничего, чуть не врезаясь в тощую высокую девочку из параллели. — Прости, — шепчет девочка, и я мельком замечаю, что она вытирает с щек горькие слезы и убегает в направлении выхода из школы. Теперь мне становится интересно, что могло ее так расстроить. Я вообще любопытная. Мама говорит, что это не порок, но лучше мне лишний раз никуда не лезть со своим длинным носом. В классе находится только один ребенок, и он судорожно собирает вывалившиеся из рюкзака листки, ползая под партой. Я вижу только ботинки, да черные брюки. Ставлю ведро, подхожу к стульям около парт и начинаю их все по очереди поднимать, чтобы не мешали мыть пол. Раздается громкий стук и болезненный вскрик. От неожиданности я оборачиваюсь, и моему взору предстает светловолосый сын пекаря, держащийся за ушибленную голову. Ударился. Растяпа. Он всегда такой, поэтому я даже не удивляюсь. Вечно лохматый. Похож на желтый одуванчик. Закончив со стульями, иду к ведру, сыплю в воду хлорку, взятую с полочки, обмакиваю вонючую тряпку, выжимаю, наматываю ее на швабру с себя ростом и морщусь, потому что смердит, как в госпитале. Ненавижу госпиталь. Мама там работает, и от нее тоже часто пахнет хлоркой. Мальчик запихивает все в рюкзак, пока я усердно тру старый линолеум, но из неаккуратно застегнутого кармана ранца вываливаются цветные карандаши, а у меня даже вырывается вздох от того, что это ну уж слишком типично для такого как он. Смотрю мельком: Пит Мелларк краснеет, как помидор, и снова нагибается собирать рассыпанные карандаши. Он мне мешает. Когда он уйдет? Хочу землянику! Одноклассник справляется быстро, но, видимо, желая скорее спастись бегством, цепляется лямкой рюкзака за ножку перевернутого стула и сносит всю выставленную конструкцию, при этом что-то бубня себе под нос, и уже удирая к выходу. Жизнь — забавная штука. Обычно когда ты хочешь сделать все как можно более незаметно — получается наоборот. Из-за того, что около окна он копался слишком долго — я уже успела помыть крайнюю к доске территорию. Сын пекаря резко поскальзывается, не удерживает равновесие и с грохотом падает навзничь спиной, видимо, ломая все только что собранные карандаши в рюкзаке. Звук, похожий на перелом. А что, если он сам переломался? Я быстро подбегаю и смотрю на него сверху, ожидая хоть какой-нибудь реакции, но мальчик лежит с закрытыми глазами, абсолютно бледный и не шевелится. Погиб. Из-за меня. — Ты в порядке? — спрашиваю я. Открывается один голубой глаз. Потом второй. К пухлым щекам приливает кровь, и он старается улыбнуться, чтобы сгладить плохое впечатление, но получается нелепо. — Вроде да, — говорит он. — Точно? Выглядишь не очень. Лицо Пита становится серьезным, губы упрямо поджимаются, и он медленно встает, проверяя себя на целостность. — Какой есть, — бросает напоследок одноклассник и уходит, понуро опустив голову. А я смотрю на учиненный им погром в классе и злюсь за то, что он даже не удосужился предложить помощь. Убирать-то мне! И наследил еще! А так хочется земляники... — Китнисс, — будто из далекого прошлого ко мне прорывается детский голосок, так похожий на мой собственный. — Китнисс... Мягкими волнами к моему сознанию прибивает ощущение ломки во всем теле. Голова забивается ватой, а рука пылает огнем в области предплечья. Сквозь сомкнутые зубы утекает звериный вой, и я чуть приоткрываю налитые кровью глаза, чтобы силком вытащить себя из состояния анабиоза. Кости трещат по швам, жилы, кажется, вот-вот лопнут от напряжения, кровь с трудом проходит по венам, как густая каша, и чувство распирания в верхней части живота заставляет меня бросить попытки активно шевелиться. В помещении слишком ярко, так что все вокруг рябит черными пятнами, и я не совсем соображаю, где нахожусь, но гула лопастей планолета больше не слышно, а значит, я не в небе. Где я? Поворачиваю голову, чувствуя холодной щекой мягкую поверхность подушки, и вижу перед собой смутный силуэт ребенка. Точно, ребенка. Невысокая фигурка в белом накрахмаленном халате и шапочке. Светлые волосы. Угловатые плечики. Неловкое переминание с ноги на ногу. Я знаю ее. — Прим... — хриплю я, как после ангины, и сестра подходит ближе, начиная быстро-быстро что-то щупать у меня на руке, а потом аккуратно вытаскивать иглу из моей вены. Словно вытягивают саму вену. Я очень остро ощущаю все происходящее. Каждым нервом. Даже простыня, лежащая на мне, кажется настолько тяжелой, словно это лист металла. Почему так? — Повышенная чувствительность после транквилизаторов вполне нормальна, это пройдет, — говорит Прим, видя на моем лице отражение неподдельных мук. — Ты вполне здорова, за исключением раны на руке, но это была вынужденная мера, чтобы убрать датчики слежения. — Прим... — повторяю я, потому что собственное состояние здоровья интересует меня в последнюю очередь, и девочка это понимает. — Где я? Она садится рядом, придвигая табуретку, и старается говорить как можно тише, потому что, судя по звукам пиликающих мониторов и периодическим шепоткам откуда-то, мы здесь не одни, и больничные палаты — общие. На протяжении всего рассказа о случившемся у меня устойчиво закрепляется чувство абсолютной прострации. Маневрировать между острыми углами у сестры получалось мастерски и, дабы меня не травмировать никакими подробностями, весь вчерашний день был описан ею, как некое подобие плана, который разрабатывали десятилетиями в катакомбах, в которых я, оказывается, сейчас находилась. Я в легендарном разрушенном дистрикте 13, который существует больше семидесяти лет под землей на глубине около километра, и включает в себя огромную многоярусную площадь с авиационными ангарами, складами вооружений и продовольствия, парниками, лабораториями и даже настоящим ядерным реактором, обеспечивающим электричество и жизнь всему эту богатству. Вместе с детьми, трибутами старше и нашими менторами, в Тринадцатый под конвоем были доставлены с десяток распорядителей, вытащенных прямо из Штаба, пока еще новенькие кожаные кресла не успели промяться под их важными задницами. Соответственно, всех, кто был в зале Штаба, тоже отправили сюда. Двенадцатый зачистили от миротворцев солдаты армии сопротивления, и все, кто мог идти и верил мятежникам — тоже оказались здесь, под землей. Зачем? Единственное, чего не хватало местному правительству для революции — кадров, а горняки — сочный куш для пополнения рядов военных. Эта широкомасштабная операция продолжалась ровно сутки. Быстро началась и быстро закончилась. Теперь перед Панемом стоял выбор, чью сторону принять, ведь Тринадцатый показал всему миру, что может соперничать с нынешней властью, раз увел столько людей прямо из-под носа правительства. — Кориолан Сноу ввел военное положение. По всем дистриктам начались волнения после вашего триумфального подрыва Арены, который вещали по всем телеканалам, включая столицу. Президент Альма Койн, глава сопротивления, подписала с половиной победителей договора на создание некой агитационной программы. Теперь главное предотвратить панику. Сказать, что я испытываю шок — ничего не сказать. Все мои внутренности переворачиваются от осознания того, что мир, который я знала, вскоре изменится, но в лучшую или худшую сторону — знает только господь бог. — Пит... — шепчу я. Прим устало потирает глаза и убирает у меня с лица налипшие пряди, легко проходясь пальчиками по лбу, будто проверяет температуру. — Я не знаю. Брайан Сван за решеткой, — видя, что вот-вот я заскулю, как побитая псина, сестра начинает меня отвлекать ничего не значащими вещами. — Нас поселили поближе к поверхности в отдельный отсек. Тебя уже можно выписывать, и я, думаю, смогу выкрасть немного времени, чтобы тебе все здесь показать. Тут не сложно, везде указатели, а еще вот, — она выставляет перед моими глазами свое запястье, на котором синими чернилами выведен текст с цифрами. — Это расписание. С медсестрами большой недобор, так что всех, кто умеет хотя бы ставить уколы — пускают сюда без пререканий. Ей не получается меня отвлечь. Я чувствую, как обжигающие слезы текут по оледеневшим щекам, и это причиняет мне физическую боль. Что она такое говорит? Почему Брайан под стражей? Почему ему никто не свернул шею, прямо там, на месте? Где Пит? Где он? Что мне делать? Они должны его найти. Они же не могут его оставить одного. Он никого никогда не оставлял одного. Почему он? Что мне делать? — Китнисс, прошу тебя, успокойся, а то они снова тебя усыпят, — девочка рукавом халата начинает стирать влагу с моих щек и пытается мне сказать, что никто еще ничего не знает, и нельзя никого хоронить раньше времени. Никого. Нельзя. Никого, кроме Брайана Свана. Начинаю хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и нестерпимо хочется выть, чтобы заглушить в своей голове поток картинок, которые так и норовят полоснуть лезвием по сердцу. Возвращение победителя, авария, наш разговор в пекарне, синяки на теле юноши по моей вине, протез, ночи, ночи, ночи и даже капитолийский поезд, который в этот раз увозил от дома нас обоих. — Не плачь, — умоляет сестра. — Он к тебе с того света вернется... Не вернется. Отец не вернулся... Девочка еще что-то тараторила, лишь бы не молчать, мерила мне давление, отключала от аппаратов, принесла какую-то одежду в герметичной упаковке, быстро меня одела, избавляя койку от потного насквозь белья и, кажется, собралась все это выкидывать. Сцепив пальцы и начиная снова зажевывать щеку, я давала себе время, чтобы успокоиться. Никому задаром мои слезы не сдались. Никому я задаром не сдалась. Пит победитель. Правительство Тринадцатого должно что-то предпринять, чтобы его найти. У него среди менторов столько друзей, и Эван еще. Они не могут его просто так бросить. А что, если он жив? Что, если он попадет в руки Капитолия? Лучше бы умер. Мелларк был частью мятежа, он все знал с самого начала, и потому его будут долго и упорно пытать, чтобы выудить информацию насчет планов армии сопротивления. Краем глаза уловив около выхода движение, я увидела Чуму в такой же серой робе, что дали мне, но у его верха были оторваны рукава, и на предплечье красовался изрисованный фломастером бинт по типу тех татуировок, что украшали его руки. Бугай уже уходил, но следом за ним бежала долговязая медсестричка, умоляя его задержаться, на что парень только отмахивался от нее, грозя попасть огромной ладонью по белоснежной шапочке на кудрявой голове. — Он сам себя зашил, — сказала мне Прим, застилая свежие простыни на койку. — И сказал, что убьет каждого, кто посмеет брить ему руку перед дезинфекцией. Это вызвало бы у меня улыбку при других обстоятельствах. Я ощущала себя ни живой, ни мертвой. Все мои мысли занимал Пит Мелларк, возможно, уже скончавшийся, а еще я очень хотела плюнуть в морду Брайану Свану, потому что не успела сделать этого в планолете, ведь меня вырубили практически мгновенно. Я только и смогла заметить, как челюсть моего напарника слетает с петель от мощного кулака ментора Седьмого. Так что да. Улыбку он может вызвать только, когда заедет тебе по морде, и ты ее больше никогда не сотрешь со своей физиономии. — Пойдем, я хочу тебе кое-что показать. Медицинский корпус оказался где-то посередине огромного подземного муравейника из стали и бетона. Ярусы каждого этажа уходили далеко вниз, а по центральному желобу ездили туда-сюда несколько лифтов, больше похожих на шахтерские подъемники. Всюду сновали люди в такой же непримечательной серой одежде и, действительно, чуть ли не через каждый метр находились флюоресцентные вывески с указателями и пояснениями. Жилые отсеки направо, 300 метров вперед — "Бакалея", парники и ферма — юго-западный вход от аквариума, расположенного сразу за углом. Внизу табличек список кодировки. У каждого этажа своя буква и, в зависимости от направления, ему проставляется код. К примеру, реактор — это А1. С него начинается отсчет всех координат. Дальше топливные А2, А3, котельные А4, щитовые А5. И по порядку важности. Все самое опасное находится чуть в стороне, в самом низу, чтобы в случае чего свинцовый купол опустился на реактор и предотвратил катастрофу. — Это радиометр, — Прим указывает на нашивку у меня на груди. — Сейчас он зеленого цвета, но как только начнет становиться желтоватым — нужно идти в госпиталь, и там тебе выдадут лекарство. Но это все для тех, кто часто спускается вниз, так что не переживай. Красной нашивка станет, если вдруг случится утечка. Просто поглядывай иногда. Я киваю и молча следую за девочкой дальше по узким коридорам Тринадцатого. Стальные решетчатые балконы, везде перила, чтобы не свалиться в желоб, мостики, прозрачные двери лабораторий, глухие ставни ворот ангаров со всевозможным содержимым. Эти люди времени зря не теряли. Мы не видели их и не слышали, потому что они научились жить под землей, рассчитывая только на свои силы, абсолютно не завися от Панема. Неужели так можно? Чтобы в одном дистрикте было все: и поля с пшеницей, пусть и искусственные, и шахты, и академии, и фермы, и фабрики? Единственное, что давит на мозги — это осознание схожести всего этого с ненавистными шахтами. Только более просторными и безопасными. Хотя, не знаю. Безопасными ли? — Есть уровни, на которые без разрешения не попасть, но у медиков есть специальные карточки на всякий случай. Столовая ближе к нам, душевые общие, а горячая вода с пяти до девяти вечера строго. Для удобства тут везде часы, и во время отбоя гаснет основное освещение. Как комендантский час, только без публичной порки в случае ослушания. У них трибунал и дисбат для штрафников. — Сколько я пролежала? — спрашиваю я Прим, пока мы поднимаемся на верхние жилые этажи. Она все успела узнать. Неужели я настолько долго была в отключке? — Чуть больше суток. Нам сюда, — сестра смело выводит нас из открывшихся створок лифта в длинный белоснежный коридор с рядом дверь, на которых горят либо зеленые, либо красные огоньки. Мы подходим к той двери, где огонек горит зеленым цветом. Девочка проводит синей карточкой в прорези металлического блока, дергает ручку, впуская меня первую во внутрь, и я вхожу. Это оказывается комнатка с мониторами в виде пчелиных сот, которыми увешаны все стены, потолок и даже пол. Никакой мебели, никаких окон. Хотя, какие окна? Это гигантская землянка. — Это изобретение Бити, того мужчины, что взорвал Арену. Называется "Ио". Мне рассказали про нее, как только я здесь оказалась, — дверь позади захлопывается, а экраны начинают разгораться белесым светом. — Когда здесь становится особенно сложно, медики выдают направление на посещение этих комнат. Новичкам такая терапия помогает быстрее освоиться. — И в чем секрет? — спрашиваю я, рассматривая диковинные соты, переливающиеся перламутром. — Ио, покажи дом. Сначала становится совсем темно, а затем я слышу трель королька и ласковые переливы соловушки в роще. Это невероятно, но откуда-то возникает легкий порыв ветерка, который приносит с собой запах душистых трав, и я оказываюсь посреди опушки леса. Высоченные хвои окружают нас с Прим, и маленькая птичка, задорно чирикая, порхает с ветки на ветку, над нашими головами. Морщинистые стволы со мхом и стекающими каплями янтарной смолы, мягкий ковер из валежника под ногами, лучики солнца, наискосок просачивающиеся через колючие кроны и отбрасывающие на серую робу светлые брызги бликов. Как это возможно? Откуда она знает, что это наш дом? Дворецкий. Это альтернатива Дворецкого. Не Бити ли является инженером Капитолия? Так сладко пахнет, так свежо. Ты практически забываешь, что находишься глубоко под землей. Все такое настоящее... — Ио, — задумывается сестра. — Как насчет моря? Соленый бриз ударяет в ноздри, и мы будто несемся сквозь пространство к восточному побережью Панема, чтобы взглянуть на владения Четвертого дистрикта. Я даже на секунду отшатываюсь, когда мимо меня пролетает крикливая чайка, и практически ощущаю под ботинками зыбкий песок. Галька шумит, перекатываясь, подталкиваемая спокойными шипящими волнами, а белые барашки пены вдалеке, качают на своих загривках железные рыболовные траулеры. Ничего красивее я в своей жизни не видела. Или все же... — Ты можешь попросить все, что вздумается. — Ио, — начинаю я. — Я хочу увидеть первые одуванчики... Яркая, широкая поляна, укрытая дневным светом, предстает моему взору. Пушистые облачка плывут по лазурному небу. Тополиный пух кружит в воздухе, и пыльца с соцветий срывается, улетая далеко в долину. Желтые вершинки одуванчиков раскачиваются на ветру, и их сочные стебли, налитые жизнью, крепко врастают в землю, корнями цепляясь друг за друга, как за последний оплот надежды. Я не знаю, откуда у меня эти мысли. Просто я вспоминаю светловолосого мальчика, который тайком подсматривал за мной на Луговине, и не могу сдержать слез. Я видела его. Всегда видела. Всегда... Зажав рот ладонями, чтобы сдержать жалобный писк, вырывающийся из груди, я наугад направляюсь к выходу и начинаю ощупывать пространство на наличие дверной ручки, но безрезультатно. Мне нужно сбежать отсюда. Я не могу. Я так не могу. — Хватит! — торопливо дает команду Прим, и все исчезает, кроме боли в центре груди. — Китнисс, постой... Я даже не знаю, зачем в этот раз убегаю, просто следую туда, куда приведут ноги. Ныряю обратно в стальные коридоры Тринадцатого. Спешно добираюсь до желоба и несусь по балкону подальше, чтобы скрыться с глаз людей. Стираю соленые слезы на ходу. Подхожу к табличке с подробным планом Тринадцатого. Казематы. Координаты L5. Верчу в руке синюю карточку сестры, которую я у нее вытащила из кармана, и мечтаю вспороть этой штуковиной глотку Брайана Свана.