Излом твоего плеча

— Ты не думаешь, что это плохая идея? Поворачиваю голову, всматриваясь в темноту казематов и вижу перед собой невысокую женщину средних лет с абсолютно бесцветными глазами, холодно смотрящими на все происходящее. Серая форма, как и у всех в этом муравейнике. Седые волосы. Ничего примечательного, разве что после ее появления солдаты вмиг как будто бы встали по стойке "смирно". — Китнисс Эвердин? — спрашивает она. Я честно киваю, потому что смысла скрывать что-то уже нет. Пробраться на этаж не составило большого труда, но вот дальше меня не пустила охрана, выставленная по всему периметру тюремных коридоров. Насколько я понимаю где-то здесь, вместе с никому не нужным Брайаном, сидят большие шишки из Капитолия, поэтому безопасность повышенная. — Меня зовут Альма Койн. Я — глава Тринадцатого дистрикта. Лидер сопротивления. Она спасла мне жизнь. Вытащила с Арены, рискуя своими людьми. Я должна быть благодарной? — Спасибо, — сухо отвечаю я, и женщина чуть улыбается, от чего в уголках ее рта появляются небольшие морщинки. — Заключенный Брайан Сван допрошен и взят под арест, в связи с саботажем в рядах союзников. Он ожидает трибунала. Боюсь, что пользование медицинским пропуском на этих уровнях только подпортит твоей сестре характеристику. Я судорожно прячу в карман синюю карточку и стараюсь принять хотя бы виноватый вид. — Китнисс, твой жест на Жатве вдохнул жизнь в предстоящую революцию, — глава дистрикта кивает двум охранникам, и те открывают перед нами металлические двери, пропуская внутрь. — Пойдем со мной. Внутри оказывается длинный коридор со стеклянными стенами, как в лабораториях, только чуть затемненными, и я понимаю, что, скорее всего, мы можем видеть убранства камер, а те, кто в них сидят — нас не видят совсем. Помещений не много. Не больше десятка с каждой из сторон. Невысокие койки, умывальники и низкие пластиковые унитазы, больше ничего. Кто-то из заключенных спит, кто-то просто сидит и смотрит по сторонам, но внешность этих людей ярко контрастирует с белоснежным убранством. Сразу видно, что они из себя представляют. Капитолийские чинуши, бывшие несколько дней назад распорядителями нарядного пиршества, во главе которого стоит охота людей на людей. Один чернокожий мужчина, около которого мы с мисс Койн останавливаемся, имеет необыкновенный цвет глаз. Алый, как кровь. Радужка даже мерцает в свете флюоресцентных ламп. Он будто чувствует, что за стеклом, с обратной стороны, кто-то есть, и смотрит в упор на подошедших, едва заметно ухмыляясь и оголяя такие же блестящие зубы. — Они гарантия того, что нас не будут бомбить с воздуха, ведь эвакуировать их во время тревоги никто не станет, — все еще улыбается женщина. — Вот этот, к примеру, был спонсором аукционов, на которых покупали победителей. Фонд, поддерживаемый извращенцами разного сорта, обеспечивал безбедную жизнь половине населения Капитолия за счет несовершеннолетних подростков, вынужденных продавать себя, чтобы уберечь семьи. Его зовут Габиус, но Джоанна Мейсон зовет его Фермером. Ты бы попала к нему, если бы выиграла свои игры. Он любит молодых невинных девочек с чистой гладкой кожей, на которой можно оставлять свои клейма. Пройдя дальше, Альма Койн с отвращением смотрит на еще одного мужчину, который склонился над умывальником и полощет глотку. Аскетичный настолько, что позвоночник будто выпирает по подобию чешуи. Или же это еще одна капитолийская модификация, о смысле которой остается только догадываться. — Франц Алистер. Проплачивает сами игры, но никогда их не смотрит. Слишком тонкая натура, не терпящая издевательств над красотой юных мальчишек вроде Финника Одэйра. После победы на шестьдесят пятых играх, во время Тура, Финника вынимали из петли его менторы. Он еле выкарабкался из своего панциря, чтобы дойди до того дня, когда своими руками посадит этих ублюдков за решетку. Франц очень переживал, что ему не достался Пит после аукциона, хотя они успели пообщаться на его коронации. Зачем я тебе все это рассказываю, Китнисс? Женщина останавливается и чуть хмурится, пристально вглядываясь в мою непонимающую физиономию. — Я не знаю, — жму плечами, потому что действительно не понимаю, зачем она тратит свое драгоценное время на меня. — Мне нужны добровольцы, мисс Эвердин. Те, в чьих жилах течет непокорность, и те, в ком люди найдут своих лидеров. Ваши голоса звучат куда правдивее моего. — Вам нужен мой голос? — Мы запишем агит-ролики с участием победителей и покажем их по всему Панему. Если ты готова занять место Пита Мелларка и рассказать миру, какой ценой ему досталась победа — я не останусь в долгу. Занять место Пита? Я практически ничего не знаю о его победе, ведь он всегда оберегал меня от этой информации. Не рановато ли они сбросили его со счетов? Все же я утвердительно киваю, даже не осознавая до конца, на что соглашаюсь. Если есть возможность попросить у нее хоть что-нибудь, то почему бы не использовать ее? Я бы могла попросить найти Пита. Альма Койн прогулочным шагом добирается до последней камеры и, нажав на светящейся панели код замка — открывает дверь, смотря так, будто делает мне одолжение. У нее уже есть плата за мое согласие. — Пять минут. Делай с ним все, что пожелаешь, а потом тебя проводят в твой отсек. Срываюсь с места, чтобы оказаться по ту сторону затемненного стекла, и чувствую, как меня в спину толкает закрывающаяся створка. У меня есть пять минут. Это больше, чем требуется. Такая же камера, как и у других. Светлая, небольшая, абсолютно чистая. Только человек на белых простынях койки кажется кучей тряпья, вымазанной в грязи и крови. Трясется. Хнычет. Дышит тяжело, будто шахтер после смены. Брайан Сван поднимает свое лицо на меня только после того, как я делаю шаг вперед, и мой ботинок скрипит по гладкому блестящему полу. Я даже останавливаюсь, когда вижу полностью заплывший глаз и чернющую гематому расползшуюся от лба юноши до рассеченной щеки. Он в той же одежде, что был на Арене. С раскуроченным предплечьем, наскоро сшитым медицинскими нитками. Только ему обезболивающих не положено. Я жалею его? — Не смотри на меня так. Я не заслужил, — хрипит бывший напарник и кашляет в испачканное покрывало. Он не трясется от страха. У него озноб от заражения. Наскоро содрав с его подушки наволочку, я иду к раковине и мочу ее под струей холодной воды, а потом, не обращая внимания на удивленного Брайана, сажусь рядом и начинаю протирать ему скулы от слипшейся крови. Игнорирую его болезненное шипение. Перехожу к руке и проделываю ту же операцию. Размачиваю стянутые корочкой ушибы. Чума постарался на славу. Как он успел остановиться и не прикончить его? Почему я не могу его прикончить сейчас? — Китнисс... — Сван отстраняется, когда я пытаюсь снять с него разорванную ветровку, но мои руки грубо рвут замок и силком стаскивают все это с юноши. — Оставь! Это не твоя забота. — А что моя забота? — не выдерживаю я. — Он сказал мне, что ты неплохой парень. Ты тоже не показался мне ублюдком, — кажется, слезы начинают катиться из глаз, — Какого черта я делаю?! Бросив наволочку в угол, я поднимаюсь и начинаю ходить кругами по пустому пространству, меряя шагами каждый дюйм. — Пит жив? — Никто не знает, — хочется волосы на себе рвать, только бы не слышать этого грустного тона. — Может, это ты мне скажешь? Уголок рта Брайана ползет вверх, но это не выглядит, как улыбка. Скорее, как гримаса сожаления. — Мою мать изнасиловал и убил миротворец, после того как ее лишили работы в пекарне по ошибке Пита...

***

Поднимаясь в сопровождении охранника до этажей, на которых находится мой отсек, я все крутила в голове рассказ Брайана Свана и не понимала, как мне теперь относиться к нему и к его поступку. Когда отец Брайана получил тяжелейшие травмы на стройке, он не смог больше работать, и заботы о том, чтобы прокормить семью, легли на плечи его жены. Она подрабатывала везде, где только могла, но этого не хватало, и тогда Боб Мелларк предложил своей бывшей однокласснице место за прилавком у себя в пекарне, чтобы разгрузить Эйрин. Дети были слишком малы для помощи взрослым, и требовались лишние руки. Элизабет Сван согласилась и несколько месяцев проработала без всяческих нареканий. Что там произошло между ней и Бобом — сейчас сказать уже трудно. Брайан говорит, что у мамы стали гореть глаза, и женщина потихоньку забывала все свои беды, а еще от нее всегда так вкусно пахло корицей, когда она возвращалась, что в доме поселились, в первый раз за долгие годы, уют и спокойствие. Но и этому суждено было разрушиться. Маленький Пит случайно стал свидетелем неловкого поцелуя между двоими взрослыми за прилавком, и испугавшись, что папа уйдет из семьи, как это случалось со многими его знакомыми — рассказал все матери. Та выставила Элизабет за дверь, и ее имя покрыли позором. Никто не брал ее на работу, а семья погибала. И тогда она пошла к миротворцам, просто больше не имея никакого понятия, как ей по-другому справиться. Сцепив зубы и наступая себе на глотку. Но в одном из таких рандеву солдат в пьяном угаре избил женщину и выкинул умирать на мороз. Ее бездыханное окоченевшее тело нашли только днем, дело замяли, а бабушке Свана выплатили отступные, что позволило им с внуком продержаться до его первой Жатвы с возможностью взять тессеры. С тех пор Брайан вымещал свою ненависть на том, кто, как ему казалось, разрушил его счастье. Прав ли он был, виня во всех грехах Пита Мелларка? Нет. Пит бы ничего уже не смог поменять, как бы не старался. Поэтому терпел. Поэтому никому ни о чем не рассказывал. Он понимал, что натворил, и стойко выносил все. Ребенку трудно объяснить что хорошо, а что нет. Прим, когда погиб отец, долго не понимала, почему папа не возвращается. Мне приходилось ей врать, что он на охоте, или в гостях, или на работе. Я тоже была ребенком, и мне никто не говорил, что я делаю только хуже, ведь когда сестра поняла, что папа больше никогда не переступит порог дома, то она начала обвинять меня в том, что я ее обманывала. Но в том, что сделал Сван после Арены, нет никакой логики. Только желчь, вышедшая из глубин его ненависти. После того, как он понял, что у него нет шансов выжить. После того, как Пит все же спас ему жизнь. Это оказалось слишком унизительно. У него не повернулся язык сказать спасибо. Сработал рефлекс — оттолкнуть помощь, желательно подальше и навсегда. Брайан Сван готов принять любое наказание, ведь, как сказал юноша, он заслужил его еще раньше, чем вся эта история произошла. Тогда, когда трусость сына сгубила отца и впоследствии всю семью. Виню ли я его теперь? У меня нет ответа. Увидевшись с мамой, попросив прощения у Прим, за свой импульсивный поступок и сказав ей, что заключенному Свану нужна медицинская помощь, я легла спать в герметичном отсеке с нишами в стенах, предусмотренными как спальные места, и, чувствуя себя закатанным огурцом в банке, все же стала засыпать. Все, что снилось мне этой ночью — темноволосая женщина со счастливыми глазами, которую я часто видела в пекарне, подбегая полюбоваться на красочные витрины. У нее было несколько седых прядей за ухом, вязанные оранжевые гетры, и привычка делать из салфеток кораблики, на борта которых она насыпала конфет для красоты...