Излом твоего плеча

Уже четверо суток, как я нахожусь в подземельях Тринадцатого, а о Пите не слышно ни слова. Говорят, что Арену зачистили миротворцы сразу после того, как мы эвакуировались, а это могло значить только одно из двух: либо Мелларк уже мертв, либо жив, но сейчас у него большие проблемы. Помочь ему чем-то — не в моих силах, ведь у меня нет никаких особых допусков. Разве что распоряжение о ничегонеделании вместо работы. Даже Гейл пробрался в отдел разработки оружия к Бити Литье, чем очень гордился, и поспешил поделиться, как только выдалась минутка. Мы мало с ним разговаривали. Он не знал с чего начать, а я не знала чем закончить. Какие-то никому не нужные, несуразные диалоги, совсем не отложившиеся в памяти. Друг тихо сидел рядом и бубнил всякую чушь о возможности вывода войск из Четвертого дистрикта для зачистки Третьего, но я так и не поняла, для чего мне вся эта информация. Поцеловав меня в лоб, охотник вышел из нашего с семьей отсека и до сих пор не выходил на связь, все время проводя с инженерами и другими учеными. В столовой для Двенадцатого были выделены специальные места, и среди беженцев я увидела семью Мадж Андерси, Люсинду Ашорли с братом, Тито, многих одноклассников и знакомых из Шлака, а так же Хеймитча с Эффи. Девушка жаловалась на отсутствие солонины и на слишком углеводный рацион. Ментор же выглядел вполне довольным жизнью, разве что слишком трезвым. Настолько, что это даже пугало. Коротко поздоровавшись и перекинувшись парой фраз, мы с наставником и сопровождающей разошлись по разным углам. Мне кажется, меня все избегали, чтобы не давать лишний повод находить слова утешения. Но я уже не расстраивалась и даже не злилась. Я вообще ничего не чувствовала, если быть честной до конца. Мне все казалось какой-то шуткой. Казалось, вот-вот, из дверей столовой выйдет Пит Мелларк со стальным подносом, на котором лежит что-то едва похожее на кашу и серый безвкусный хлеб. Он улыбнется, зажует свою порцию и все равно останется голодным. Он всегда голодный. Надо же. Я не думаю о нем в прошедшем времени... — Злаки, выращенные при искусственном ультрафиолете, теряют вкус, хотя сохраняют все полезные свойства, — улыбается Вайресс, ментор Третьего дистрикта и близкая подруга гениального Бити. Она уже второй день сидит рядом со мной за одним столом во время обеда, и я этому безмерно рада, потому что в ее глазах не видно ни сожаления, ни печали. Вайрес только тараторит изредка какую-нибудь чепуху и сыплет интересными фактами, как из рога изобилия. Мне все кажется чепухой сейчас. Я жду определенных новостей. Вчера женщина заставила меня играть с ней в шахматы, которые сама и смастерила. Правила были до того жуткие и сложные, что волей-неволей пришлось вникать и отвлекаться, а потом я с треском проиграла, и Вайресс в утешение сказала мне прекрасную фразу — "Когда игра закончится, король и пешка окажутся в одной коробке". Мне кажется, это подходит к нынешней ситуации. Что бы сейчас не происходило в мире — нам жить с последствиями. Всем вместе. Так почему же не решить все более мирным путем? Не прибегая к насилию, которого было и так достаточно до революции? — Вы знали, что вода здесь перерабатывается из мочевины? — спрашивает моя чудная знакомая. Люсинда Ашорли закашливается, поперхнувшись чаем, а напротив сидящая Прим откладывает в сторону половинку картофеля. — Простите, — оправдывается Вайрес, но я улыбаюсь, потому что мне это кажется забавным. — Гайка уже успела рассказать тебе, где здесь находятся контейнеры с органическим компостом? — к нам подбирается Джоанна Мейсон и кладет руку на плечо женщины, на что та втягивает шею в плечи, будто боится. — Цистерны полные говна мятежников, не мешало бы скинуть на президентский дворец, вместо взрывных снарядов. Вам не кажется, что это было бы весело? — Китнисс, нас ждут в студии, — сзади девушки появляться Финник Одэйр, и я начинаю собирать в свой поднос все, что не доела, на что Вайрес судорожно утаскивает у меня из рук краюху хлеба, а Джоанна залпом допивает мой горький чай из пластиковой кружки. Отсюда нельзя выносить еду и лучше съедать все разом, потому что до следующего приема пищи в твоем рту побывают разве что только слюни. У них здесь все рассчитано. У каждого свое индивидуальное расписание, и практически все, что тебя окружает, можно поместить в герметичную упаковку. Белье меняют два раза в неделю, душ принимают быстро и безо всяких задержек, ходят строем и не поднимая головы. У тебя в комплекте всегда один и тот же набор вещей: гребешок для волос, зубная щетка, баночка зубного порошка, пара носок, бесформенные трусы, дезинфицирующие салфетки, кругляшок мыла и сухой шампунь. Я бы со всем смирилась, но не с ужасными ботинками, которые стерли мои пятки в кровь и пережали лодыжки настолько, что когда я разуваюсь — приходиться еще долго разминать затекшие конечности. В моем расписании стоит только помощь по уборке индивидуальной территории отсека, и пока что много свободного времени, что странно для беженца. Наверное, это из-за того, что я все же где-то посередине между победителями и простыми жителями дистриктов. — Кое-кто уже отстрелялся с утра, но нас оставили на сладкое, — поджимает губы Финник, выводя нас с Джоанной из лифта в темный коридор, в конце которого горит яркая лампочка с надписью "Идет запись". — Плутарх говорит, что тебя будут слушать особенно внимательно, ведь ты не ассоциируешься с Капитолием, как мы. Ты надела свою сойку? Я киваю, дотрагиваясь до маленькой птички на нагрудном кармане и слегка прохожусь пальчиками по теплой поверхности гладкой жемчужинки. Она тоже оказалась в моем комплекте личных вещей, и с тех пор это единственное, что отличает меня от серой массы здешних обитателей. Пару раз я слышала, как меня за глаза называют Сойкой. Войдя в студию через широкие металлические двери, я обнаруживаю команду райских птичек преображения в полном составе, колдующих над седовласой старушкой в твидовом жакете. Цинны нет. Многих не забрали, но предоставили убежища в дистриктах. Так случилось с невестой Финника, несколькими менторами и стилистами, а так же практически все семьи трибутов, которых мы за собой притащили в Тринадцатый. Съемочная площадка просто гигантская и нашпигованная нереальным количеством электроники. Камера, осветительные приборы, экранные панели, декорации баррикад, десятки суетящихся людей и конечно же руководство всего этого благородия, восседающее в режиссерской рубке. Словно распорядители во время индивидуальных показов. Если в двух словах, то я представляла себе комнатку со столом, где я как за партой буду рассказывать гражданам Панема о том, что значит быть добровольцем. Словно пишу сочинение на свободную тему. Но все оказалось не так. Всех победителей, включая меня, облачили в нормальную человеческую одежду, взявшуюся неизвестно откуда, припудрили и расставили в огромном ангаре на некие возвышения, окружая десятком телекамер, каждая из которых крупным планом держала лицо участника съемки. Нас предупредили, что это прямое включение, и сейчас в рубке режиссера разворачивалась не шуточная баталия за захват эфира Панема. Взмыленный Бити. Толстый, приземистый дядечка, нервно стирающий пот со лба. Несколько ассистентов, обвешанных проводами. Все мигает. Мерцает, как ночная столица, но наконец лица руководителей разглаживаются, и нам предоставляют слово... — Они отняли моего ребенка сразу после родов, и я не знаю ровным счетом ничего о месте его нахождения, — продолжает рассказывать свою историю Энобария, ментор Второго дистрикта. — При наборе в академии трибутов играет роль не только положение твоей семьи, но и взгляд комиссии состоящей из капитолийских богатеев. Если вы думаете, что жестокость в нас из-за выгоды — вы ошибаетесь. Нас дрессируют. Сталкивают друг с другом. Заставляют убивать младших, если те получают травмы. Инвалид не отработает вложенные в него деньги, так что остается просто полюбоваться, как он медленно и мучительно умирает.... Это был рассказ Боро, ментора Первого. Академии профи, как оказалось, это целый цех по уничтожению человечности. Воспитатели делают невозможным понимание ребенка слова "милосердие" или, к примеру, "дружба". Ты всегда один, и все твои союзы — вынужденные, стратегически выверенные. Ты этим живешь. Это становится твоей реальностью, рано или поздно. — Деспотия Кориолана Сноу строится не его руками. Он говорящая голова, пришедшая к власти за счет отравлений своих сподвижников, но суть нашего существования находиться под контролем тех, кто оказался намного хуже самого президента. Настолько хуже, что травить их было бы расточительством... Парни и девушки, мужчины и женщины рассказывали свои истории, а я стояла и слушала их с замиранием сердца. Тесный мир, в котором я находилась в Двенадцатом, не шел ни в какое сравнение с тяжбами тех, кого насильно выделили из толпы, одев на их головы терновые венки вместо корон. Что рассказать мне? Что можно сопоставить таким историям? — Китнисс Эвердин, доброволец Двенадцатого дистрикта, — вещает безэмоциональный электронный голос, и я перевожу взгляд с только что закончившего свою речь Финника на белесый объектив камеры напротив. Слова застревают где-то в глотке, оттого что я просто не знаю с чего начать. Шок от услышанного отражается на моем лице, поэтому я вижу, как один из мужчин команды операторов жестикулирует мне, чтобы я начинала хоть что-то мямлить. Надо рассказать про Пита. Про то, как его шантажировали жизнью родных. Про то, как лишили здоровья и сделали из этого целый праздник на потеху изнеженному столичному бомонду. Только я хочу открыть рот, чтобы хоть что-нибудь вякнуть, как в студию влетает испуганная девушка, на всех парах несясь к человеку за пультами управления, и передает ему клочок бумаги, что-то нашептывая на ухо. Лицо мужчины бледнеет, и он будто не до конца уверенный в своих действиях подносит микрофон к лицу. — Капитолий с нами на связи. Вывожу картинку. Экранная панель, на которой только что были импровизированные руины, начинает мигать цветами герба Панема, а дальше я вижу лицо президента Сноу, который сидит в своем кабинете за столом, сложив перед собой руки, и добродушно улыбается. За его спиной расположилась высокая фигурка женщины в бежевом брючном костюме и с аккуратно уложенными в пучок темными волосами. Я сразу понимаю, кто она такая. Уна Олджридж. На груди министра обороны красуется нашивка, которая обычно украшает мундиры миротворцев. Скрипит металлическая дверь, и через секунду в студию входит Альма Койн в окружении советников. Обойдя все оборудование и съемочную группу, она становится на пустой постамент рядом со мной, и уголки ее рта снова иронично поднимаются. — Добрый вечер, мисс Койн, — кивает головой президент Сноу. — С вами трудно связаться. Это видим только мы или весь Панем? — Чем обязаны такой честью, президент? — сразу переходит к делу лидер сопротивления. — Дело в том, — садится поудобней в кресле седовласый мужчина с белоснежной розой на лацкане. — Что ваше телешоу уже порядком утомило публику, и если вы рассчитывали посеять сомнения в рядах жителей дистриктов, то вам едва ли это удалось. — Думаю, что наше телешоу более чем удалось, раз вы снизошли до звонка. Кориолан Сноу по-детски наивно смеется, чуть оборачиваясь назад, посмотреть на свою помощницу, а потом вальяжно начинает почесывать короткую аккуратную бородку, пристально вглядываясь в черты визави. — Победители... Неблагодарные дети, выплескивающие свои обиды в прямой эфир. Это вряд ли походит на революционную агитацию. Чего вы хотели добиться? Народу Панема дела нет до горестей тех, кто годами набивал свои желудки и щеголял по светским раутам в шелковых тряпках. За мой счет соответственно. — Мистер Сноу, ваши счета скоро обанкротятся, — вздергивает бровь глава Тринадцатого. — Чего вы хотите? — Я предлагаю вам сделку. — Эти дети не заключают сделок с теми, кто лишил их детства, а я не заключаю сделок с проигравшими. — Быть победителем — не значит быть неуязвимым, — глаза президента отдают холодной надменностью. — Покажите им... Изображение исчезает, и нашему взору предстает темная комната, посреди которой стоят двое миротворцев и еще один человек с наручниками на руках и мешком на голове. Один из солдат врезает со всей дури ногой по икре пленника, и бедолага падет на колени, а с его лица снимают черную ткань. Мое сердце в груди, кажется, просто замолкает, когда слышится звук взведенного курка, а к виску бедолаги приставляют дуло винтовки. В светлых глазах ничего, кроме отблеска неяркого освещения. Абсолютно бледное лицо. Четко очерченные скулы проступают под кожей. Потрескавшиеся синюшные губы. Растрепанные пшеничные волосы. Это не Пит. Собравшиеся реагируют на юношу так же, как и я. Безмолвно. Никто не решается нарушить тишину, будто каждый писк может заставить миротворца выстрелить. Только светловолосая девушка с крупными кудрями прижимает ко рту ладошку и начинает беззвучно плакать. Через какое-то время кадр снова возвращается к президенту Панема. — В моей коллекции тоже есть свои победители, и думаю, вам будет интересно посмотреть на них, потому что жизнь каждого из этих людей зависит от ваших действий. Моя сделка заключается в том, чтобы вы отозвали свои войска и приготовились сдать оружие, иначе каждый день в это время вы будете видеть родных, которые умирают из-за вашей глупости. Прощайте. На экране вновь появляется пленник, но в этот раз безо всяких прелюдий миротворец надевает ему на голову плотный мешок и не колеблясь стреляет в затылок. Юноша падает навзничь, и начинают мелькать кадры тюремных камер, где сидят другие заключенные. Слышатся жалобные стоны со всех сторон, вдохи, всхлипы. Я не понимаю, кого вижу, но вскоре сама готова упасть на колени. Потому что в одной из комнат, привалившись к серой, грязной стене, сидит и треплет светлые волосы Пит Мелларк.