Излом твоего плеча

— Пит... — шепчу я в пустоту, хотя прекрасно знаю, что он не может меня услышать. Трансляция прерывается и экраны гаснут, а горестные стоны светловолосой девушки, увидевшей смерть своего близкого в прямом эфире, становятся все громче. Пожилая женщина из Четвертого немедля подходит к ней и начинает уводить из студии, но все внимание людей сейчас приковано к лидеру сопротивления, что стоит с застывшей в глазах озадаченностью и теребит в руках края официальных бумаг, которые она принесла с собой. Она в шоке не от увиденного, а от того, что за этим последует... — Вы обещали, что она останется в безопасности... — Никакой эвакуации не было. — Сделайте что-нибудь! Вопросы свинцовым градом сыпались на голову Альмы Койн, но она упорно хранила молчание, видимо, просто не зная, что отвечать. В какой-то момент женщина даже повернулась, чтобы уйти, но вперед вырвалась Джоанна Мэйсон, которую тут же остановили охранники главы дистрикта, отпихнув подальше. — Как вам после этого верить? Мисс Койн развернулась. Поджала в недовольстве губы, смотря в упор на ментора Седьмого, и кажется, в ее ледяных глазах блеснули огоньки надменности. — Я прошу вас вернуться в свои индивидуальные отсеки и ждать дальнейших распоряжений. — Вы не можете... — начал было Боро, но его речь была прервана на корню: — Я могу, мистер Касински. Кто из вас в состоянии сейчас мыслить трезво? — осмотрев победителей лидер задержала взгляд на мне, но никак это не прокомментировала. — После отбоя я жду всех у себя в штабе, а сейчас окажите помощь Кашмире и передайте семье Мелларка, что их сын жив. Пока что. Пока жив. Сердце ухнуло в груди, и клапаны со скрипом пропустили внутрь горячую кровь. Грудная клетка зачесалась, как во время лихорадки. Я знаю это чувство. Я испытывала его не единожды. Страх... Но не за себя. Альма Койн стала покидать помещение, но перед выходом взглянула на режиссерскую рубку и рукой дала указание всем, кто там находится, следовать за ней. Охрана отошла к дверям. Джоанна побежала помогать сухенькой старушке, уводившей Кашмиру в госпиталь, а победители стали переглядываться, взирая друг на друга, будто только что познакомились. Искоса. Ища отзвук своих мыслей в ком-нибудь другом и боясь самим себе признаться, что они попали в осиное гнездо, где победители — рядовые пчелки, а последнее слово за королевой. — Она же не бросит их там? — плачет худенькая темнокожая девушка из Девятого. — У Эспе диабет, ей нужны лекарства. — Ты как? — спрашивает Чума, подходя к бледному, как снег, Финнику, и юноша в ответ шумно сглатывает, неопределенно качая головой. — Кто знал, где находилась Энни, кроме тебя? — Пара человек. Хозяин рыболовного судна и ее соседка по комнате, — совсем беззвучно бормочет ментор Четвертого. — Возможно, сторож порта, ведь она отплывала ночью... С него словно живьем содрали всю спесь, и от уверенного в себе позера осталась лишь жалкая конфетная обертка из слишком идеальной внешности. Таким я его не видела никогда. Боюсь, он сам себя таким никогда в жизни не видел. — Какого черта мы делаем? Разве не в этом был смысл? Уберечь свои семьи! — гневно выпаливает Энобария. — А остальные? — отвечает лысый мужчина с мускулами, как у буйвола. — Кто убережет остальных? Кроме жизни наших близких на карте стоят жизни тысяч людей, и ты хочешь вернуть все на круги своя из-за десятка человек? Такой мир ты называешь убежищем? Убежище. Я срываюсь с места и бегу подальше от всех этих склок, потому что слушать их у меня нет никакого желания. И самое интересное, что меня никто не одергивает и не останавливает. Я думаю, что до самого отбоя победители будут вести свои великосветские беседы о моралистике и трактате войны, но я не хочу сейчас думать о том, какую дыру в голове Пита Мелларка проделает эта революция. Он пока что жив. Эти дни ожидания о его местонахождения так трудно мне дались, что даже осознание того, что он в порядке, но над ним нависла смертельная опасность — вселяют в меня надежду. Я подчеркиваю в своем сознании слово "в порядке", а не "смертельная опасность". Мы проходили это на его играх. Если человек дышит даже на эшафоте, то есть вероятность, что веревка прогнила и порвется, что доски рухнут или у тебя из задницы вдруг вырастут крылья. Шанс небольшой, но он есть. Всегда. Смерть преследует человека с момента рождения, и в любой момент может сомкнуть свою костлявую руку у тебя на глотке. Какой смысл думать о завтра, если у нас еще есть сегодня? Забегаю в лифт. Жму на жилые уровни и, под скрежет промасленных железных сцепок, начинаю жевать щеку и думать о том, что же я увидела на экране. Грязный подвал, в котором сидел сын пекаря, не похож на местные казематы. Зато Пит выглядел вполне здоровым. Хотя, нет. Протез. Он сидел. Вроде бы протез был погнут. Я видела выемку на штанах в области колена. Неестественная деталь облика. Значит, ходить по-человечески не может? Урон после падения? Да он, считай, любимец фортуны! Лицо чистое, даже не измазанное в грязи. Его там умывают? Есть рядом вода? Его кормят? Прошло несколько дней, он не успел бы катастрофически отощать... Лифт открывается. Я вырываюсь на свободу и начинаю осматривать нумерацию в поисках трех чисел, 514. Черные цифры найдены вдалеке, и я замедляю ход, потому что и боюсь сообщать такие новости, и хочу одновременно. А что, если я даю ложную надежду? Нет. Они обязаны знать. Мне дала на это право Альма Койн, так что я не делаю ничего криминального. По себе знаю, что лучше услышать правду, чем пичкать себя враньем и фантазиями. Откуда я сведуща в том, где живут Мелларки? Гейл сказал. Вилл помогал ему нести хнычущих от усталости детей по лесу, а Рик смотрел за более старшими, замыкая колонну беженцев. Хоторны тоже находятся неподалеку, ведь эти уровни предусмотрены для больших семей. Небольшой мандраж в теле, да и только. Я только скажу — и уйду восвояси. Нужно постараться говорить безэмоционально, чтобы не выносить заранее никаких вердиктов одной интонацией. Хоть бы дома был его отец. Или братья. Только не мать, прошу, только не мать. Аккуратно подойдя к белоснежной дверце, я тихонечко стучу в нее, но этот звук, почему-то, раскатом грома бьет по перепонкам, а через минуту створку открывает Эйрин, заметно осунувшаяся и сильно постаревшая за время всех этих событий. Удача никогда не бывает на моей стороне. — Китнисс? — её едва слышно. — Пит жив. Они забрали его в Капитолий. Получается сказать не то, чтобы очень безэмоционально. Я все еще нахожусь в шоке от того, что увидела, и меня совсем не радует мысль, что Пит сейчас за решеткой, а его судьба висит на волоске, но он жив. Это хорошая новость... Одна слеза из глаз матери Пита опадает на ворот серой робы и расплывается некрасивым пятном. Вторая. Третья. Ее узловатая кисть руки сжимает ручку двери так, что выступают острые костяшки. Ресницы нервно подрагивают, и женщина, кажется, сейчас совсем потеряет самообладание, но в какой-то момент собирает остатки мужества и начинает закрывать дверь перед моим носом, одними губами шепча свое горькое "Спасибо". Отсеки герметичные, но не звуконепроницаемые. Я слышу, как с той стороны раздаются всхлипы и сдавленный плач. Почему я всегда думала, что она бессердечная? Потому что у нее действительно нет сердца. Она подарила его своим детям.

***

— Сколько их там? Меньше двадцати? По одному в сутки и мы потеряем их всех, потому что войну не выиграть за двадцать дней, — отодвигает какие-то папки в сторону Чума, освобождая стол неизвестно для чего. Кажется, все просто на взводе и совсем не соображают, что делают. Финник рассматривает лампочки и радары на пульте управления. Джоанна Мейсон с отвращением смотрит на прихлебывающего чай Плутарха Хевенсби. Боро разминает шею, как перед рукопашной, а я стараюсь присутствовать в этой комнате, хотя все мысли сейчас, где-то в казематах Капитолия. Эти камеры для пленных могут находиться где угодно. Эти записи могли быть сделаны задолго до того, как президент соизволил снизойти до разговора с главой Тринадцатого. Если честно, я уже не знаю, кому верить. На что мы все рассчитывали? Что мы слишком ценные кадры, чтобы не сорить нашим доверием? Работа сделана. Бунт поднят. Теперь мы просто переводим здесь кислород и продукты. Людей в штабе даже больше, чем нужно. Хеймитч, разговаривающий с Гейлом о влиянии страха на забитые дистрикты. Эван, втихаря что-то жующий отвернувшись в угол. Победители в полном составе. Начальство. Приближенные. Двое военных в униформе и с резиновыми дубинками. Яблоку некуда упасть, хотя ему здесь и неоткуда взяться. Урчание в моем животе заставляет меня ненавидеть Эвана Шеппарда за то, что он безнаказанно таскает еду из столовой. — Приятно аппетита, — говорю я парню, а тот воровато оглядывается и показывает мне сухарь. — Будешь? — шепотом спрашивает брюнет, висок которого изрядно зарос за время прибывания дома. — У меня еще есть. — Нет. Эван снова отворачивается, а я продолжаю чувствовать запах тошнотного хлеба из искусственно выращенных злаков. К тому же засохшего. Пальчики оближешь. — Кис-кис, — пробирается ко мне Хоторн. — У тебя есть минутка? — Да, конечно. — Рори и Пози не с кем оставить завтра днем. Прим сможет посидеть с детьми, пока я на работе? Друг говорит такие простые вещи, как будто мы всегда так жили. Он на работе. Посидеть с детьми. Мне кажется, он нашел свое место под солнцем, тогда как у меня кишки слипаются от осознания того, что я в бетонной ловушке, и надо мной тонны железа и земли. И еще Пит... У меня внутри месиво, а не чувства. Я до сих пор не ощущаю себя живой и способной принимать решения. Будто по течению плыву к водопаду и вот-вот провалюсь в бездну разбившись о камни. — Я сама посижу. У меня все равно нет расписания. — Спасибо, — улыбается Гейл и рукой проходится у меня по волосам, которые я то заплетаю в косичку, то распускаю, не зная, чем себя еще занять. — Если что, я рядом. Не оставайся одна, договорились? Киваю. Смотрю в пол. Жду, пока он уйдет снова разговаривать с Эбернети. Меньше всего мне сейчас необходима жалость. Мы тут греем задницы в безопасности, пока Панем марширует под стук единых сердец и складывает головы за наше светлое будущее. Когда в штаб входит Альма Койн, воздух начинает шипеть, как если бы раскаленный металл опустили в чан со студеной водой. Разговоры прекращаются. Плутарх отставляет кружку, чуть было не уронив ее, и виновато улыбается, а Чума демонстративно садится на низкий стул, слишком маленький для его размеров, и складывает перед собой татуированные руки. Мол, пой свою песню, птичка, а я посижу послушаю. Лидер сопротивления бегло осматривает нас всех, а потом подходит к столу и возвращает все, что разбередил Чума, на место, совершенно игнорируя косые взгляды, которые на нее бросают собравшиеся. — Мистер Хэвенсби, когда я оставляю вас за главного, я рассчитываю на ваше благоразумие и хотя бы заинтересованность в сохранении порядка. — Простите, — извиняется мужчина, пожимая плечами, но не успевает оправдаться, так как Финник Одэйр одним махом переворачивает столешницу, руша какую-то аппаратуру и все же опрокидывая многострадальную кружку, чай из которой разливается темными пятнами по всем официальным бумагам и отчетам. — Твою мать! Ты убираться сюда приперлась? — орет Финник так, что у него на шее проступает синева напряженных вен. Вот уж от кого-кого, а от него я такого не ожидала. — Остынь! — подскакивает Джоанна, руками отталкивая парня от главы дистрикта, но та будто и не заметила этой вспышки гнева. — Я понимаю ваши чувства, — начинает Койн, жестом останавливая подходящих к Одэйру охранников. — Но пришла я сюда действительно ради уборки. Ваше неумение соблюдать порядок и субординацию ведет к тому, что наш враг сеет разногласия в наших рядах. Думаете, президенту или его сподвижникам нравится убивать? Им нравится власть. Вы сейчас у него на крючке, и он станет вертеть вами как угодно ради своих целей, а вы, тем временем, этот крючок только глубже заглатываете. Вопросы? — Есть хоть один шанс, что вы придумаете, как их спасти, или нам лучше сразу разорвать с вами все договоренности? — спрашиваю я, совсем не понимая, имеют ли вес мои слова в этом месте или же нет. Мисс Койн слегка щурится, чтобы достать своим взглядом до каждого нерва в моем теле, и я практически физически ощущаю недомогание, словно меня под рентгеном проверяют на вшивость. — Я не могу спасти их из плена, — женщина виновато смотрит на своего помощника. — Но могу оттянуть время, настолько насколько это будет возможно...

***

— Я ждал вас, мисс Койн. Думаю, вы приготовили для меня большой сюрприз, не так ли? — президент Сноу, одетый с иголочки, вновь с нами на связи и готов предоставить следующую жертву, хотя и нам теперь есть, чем ответить. На пьедестале, где раньше стояли победители, рассказывая Панему о своих поломанных жизнях, сейчас расположился импровизированный эшафот, на котором под дулами винтовок держат троих распорядителей, видимо, особенно дорогих правительству, раз ехидная улыбка с лица Кориолана начинает медленно, словно нехотя, сползать. Не до конца. Он хорошо играет свою роль в этом спектакле. — Слишком предсказуемо даже для вас, дорогая. Вам они нужны не меньше, чем мне, — седовласый мужчина водит длинными пальцами по гладкой поверхности стола, и мне видится в этом мандраж. Альма Койн едва бросает беглый взгляд на эшафот. Она делает это так, что не заметил бы никто, кроме вымуштрованных военных. Из-за замолкших на секунду нервов, складывается ощущение, что я слышу, как падают пылинки на пол. Раздается оглушительный выстрел. Низкорослый, приземистый паренек с полненькими кругленьким животиком оседает под тяжестью собственного тела и приземляется на колени. На этот раз ни мешков на головах. Никаких прелюдий. Обмякшая плоть шлепается о доски, прямо в лужу собственной крови и ошметков от разорванного дробью мозга, а на щеках всегда бледной Альмы Койн проступает легкий румянец. Двое других распорядителей начинают хныкать и умоляюще смотреть на своего бывшего покровителя. — Это был транспортный магнат, не так ли? Большая потеря. В общем, ваша сделка нам показалась немного недоработанной, и я решила внести свои поправки. Так будет честно. Вы сохраняете жизнь пленникам — я сохраняю жизнь вашим свиньям-копилкам, и мы больше никогда не играем с вами в эти игры. — Немного веселья никогда не бывает лишним, — улыбается Сноу почесывая белесую бородку и искоса глядя на остывающий труп распорядителя. — Вы поразительная женщина, мисс Койн. Я бы хотел иметь возможность быть с вами на одной стороне, но, увы, мы защищаем разные идеалы. Обещаю, что сохраню пленникам жизнь, но не обещаю, что она будет легкой. — Ни секунды не сомневалась, — я вижу, как глава дистрикта стискивает за спиной свои запястья добела. — Какие гарантии вы готовы предоставить, что записи сделанные в тюремных камерах настоящие, и сейчас пленные действительно находятся под вашей протекцией? — Мы же договорились с вами не врать друг другу. Договорились давно, двадцать лет назад, когда еще ВЫ были под моей протекцией. — И все же... Мужчина начинает подниматься со своего места, а камера тем временем улавливает силуэт Уны Олдридж на заднем плане, которая готова в любой момент исполнить указания своего начальника. Прямая, как палка. Ее и не заметишь так сразу, словно она часть декораций. — Всего доброго, господа. Лицо президента исчезает, и больше не слышно ничего из динамиков. Экран делится на четырнадцать секции, в каждой из которых сидят люди, поэтому победители срываются со своих мест, чтобы разглядеть среди мигающих квадратиков родных и близких. Я тоже не медлю, хотя уже издалека вижу светлую макушку в нижнем левом углу. Пит сидит уже в другом положении, на низкой кровати, поджав ноги и камешком вырисовывает на серой стене узоры. Это даже не камешек, а вроде бы кусочек угля или что-то вроде того. Просто завитушки и ничего более. Но потом вдруг он как будто начинает к чему-то прислушиваться, резко поднимается, опираясь на здоровую ногу и машет прямо в объектив. Рукой машет. Я сначала не понимаю почему, но потом вижу, что и остальные пленники проделывают те же телодвижения. Президент предупредил их, что мы наблюдаем. Что мы смотрим. Кажется, начинаю плакать на фоне переживаний, что стискивали мое сознание все это время. Дотрагиваюсь пальцами до экрана. Пытаюсь увидеть мелочи, но вижу его целиком. Всего. В нем нет мелочей для меня. Светлые глаза, светлые волосы, светлая одежда. Все то же солнышко, и даже качество записи не может скрыть света, который источает победитель. Даже сквозь тишину и различные шепотки других наблюдателей я могу расслышать, как Мелларк недовольно фыркает. Вот-вот скажет: "Хватит сырость разводить, Китнисс". А потом на его щеках появятся ямочки. И я почувствую такое нужное тепло рядом с собой. Он уснет и будет полночи сопеть, но ни разу не шевельнется, будто боясь, что это может мне как-то навредить. Зато я буду толкаться, спихивать его к краю, забирать одеяло. В общем, мне все кажется, будто это шутка такая. Что Пит здесь, просто мы никак с ним не пересечемся в тоннелях этого гигантского муравейника. Привет. Выглядишь не очень... Юноша начинает крутиться на месте и что-то высматривать, а потом достает из-под подушки такой же черный уголек и, повертев его в руках, прикладывает палец к верхней губе. Как в школе. На пальце нарисованы усы. Дурака кусок.