Излом твоего плеча

Два месяца. Почти. Почти два месяца прошло с момента, как я попала в Тринадцатый дистрикт. Полтора месяца мы остаемся в неведении того, что же творится с нашими родными, друзьями, близкими и вообще... Меня пытались увлечь политическими рассуждениями, военными тактиками и даже лабораторной работой, но я отдала предпочтение тренировкам и нахождению поближе к тем, кого я, по крайней мере, знала. Сейчас. На данный момент я уже успела познакомиться со многими. Финник Одэйр стал мне практически другом, хотя, и о Гейле, и о Эване никто не думал забывать. Просто с Финником нас сближала ситуация. Его невеста, Энни Креста, тоже победительница игр, сейчас находилась в тех же условиях, что и Пит Мелларк. В лапах у Сноу. Только ей было вдвое тяжелее, ведь после своих игр девушка замкнулась и стала предельно пугливой, многие даже считают, что она сошла с ума, но это не совсем так. Финник каждый день корит себя за то, что его нет рядом, и каждый раз в красках описывает мне то, что ему придется, возможно, годами снова добиваться от нее хотя бы единого словечка. Джоанна Мейсон не имела среди пленников даже друзей, но, как оказалось, ее ситуация гораздо хуже нашей, ведь паршивей всего осознавать, что у тебя вообще никого в этом мире нет. — А как же я? — спрашивает Финник, толкая девушку в бок, на что она сама отпихивает его подальше. — А что ты? Ты сам за мной таскаешься уже лет пять. У этих двоих своя атмосфера. Я не вдавалась в подробности, но насколько успела понять: Мейсон, выиграв свои игры, не стала принимать ничьей помощи и советов, за что поплатилась, потеряв всю семью включая младших сестер, а Финник взял ее на буксир, когда девушка совсем развалилась, подчиняясь, словно в отместку самой себе, любым просьбам богатых спонсоров. Это сейчас она железная леди, а раньше, видимо все было куда прозаичней. Мы ходили втроем на военную подготовку. Вместе ели. Вместе отдыхали и сидели на лекциях. Джоанна даже умудрялась получать хорошие отметки по всем дисциплинам, включая саму дисциплину. Финник научил меня вязать узлы и однажды соорудил из моих волос корзинку, на что я только посмеялась, но расплетала этот шедевр потом полночи. Он забавный. Со своими тараканами, но веселый парень. Гейл носился с каким-то секретным планом, Бити конструировал оружие для победителей. Мэггз, ментор Финника, мне настолько понравилась, что мы вместе дежурили по столовой, когда это выпадало в расписании. Молчаливая, добродушная, и потратившая свою жизнь на то, чтобы уберечь молодое поколение от ошибок. У Чумы в казематах Капитолия тоже осталось сердце. Он сирота, но с малых лет отличался от сверстников и ростом, и весом, так что в одиннадцать уже крепко держал топор в руках и работал по две смены. А потом его имя выпало на Жатве. Он возможно и не хотел становиться убийцей, но его таким воспринимали из-за угрожающей внешности, поэтому нападали первыми. Так-то он добрый малый. После игр Чума обгорел, вытаскивая из лесного пожара девочку, которую в итоге и полюбил, когда она выросла — оттуда и татуировки на изуродованной коже. А сейчас девочка сидела в клетке далеко от него, и Чума часто застывал на месте, то ли вспоминая ее веснушки, то ли теряя надежду изо дня в день. Как все мы. Койн не давала никаких объявлений на общих собраниях по поводу спасения пленников, потому что и без этого хватало работы. У каждого была история. Даже Вайресс раскрылась со временем. Она страдала от редкого заболевания, когда при чтении и письме ты путаешь буквы, но зато прекрасно визуализируешь любую картинку в своей голове. Она работала в Третьем инженером. Планы, алгоритмы, чертежи сложных конструкций. Гайка видит в нас не людей, а органические системы. Биомассу. В прямом смысле слова. Мне рядом с ней всегда неуютно, будто я не достаточно умна и оттого заразна своей примитивностью. В один из дней мой радиометр показал, что пора принимать лекарства, и я спустилась в госпиталь, получая из рук долговязой медсестры с лошадиным лицом две пилюли, которые надлежало выпить перед сном. Тут же мне сменили нашивку, отмечая в журнале выдачу новой, и отправили восвояси. Дома, ложась в очередной раз спать, я проглотила лекарство и накрылась одеялом с головой, укладывая рядом на подушке брошку с сойкой. "Спокойной ночи" — пожелала я ей по привычке, будто желаю сладких снов самому Питу. Раз за разом я возвращалась в своих сновидениях к нему, потому что сон — единственное место, где расстояний и времени между людьми не существует. В моих снах был жив отец. В них с корнем вырывалась нищета, голод, игры, революция. Я склеивала из обрывков прошлого только самые счастливые картинки. Детство, школьные салочки, рождение Прим, мамин с папой юбилей, когда мы с сестрой устроили им хлебную свадьбу. Шуточную, но как оказалось такую нужную. Сестре тогда было всего-ничего, но она тоже принимала участие: жевала кружева на мамином платье, которое я отпарила над водой, лезла папе в ухо, когда родители произносили друг перед другом клятвы, сидя у печки. Мне казалось, я вижу самое красивое на земле таинство. Два человека. Огонь. Хлеб. И глаза, которые неотрывно наблюдают за другими глазами, словно весь мир сужается до размера одного человека, и больше ничего не существует кроме любви. — Послушай, — Пит берет мое запястье в свои руки и начинает пальцами ходить по нему туда-сюда, как человечком. — Жил человек-почемучка. Он пил из лимона шипучку, — пощекотав мою кожу и изобразив импровизированные пузырьки газа, парень ущипнул меня за ладошку. — Декабрьскими числами, вопросы стали кислыми. С тех пор он жует из аниса тянучку! Смеюсь и не верю, что этот человек мог когда-то казаться мне угрюмым и нелюдимым. Завтра наши пути с ним разойдутся, и единственной связующей нитью будут эти воспоминания, поэтому я попросила его говорить о чем угодно, только не об играх. — Сам сочинил? — Нет, — улыбается сын пекаря, елозя по кровати. — Рик сочиняет стихи, он вообще творческий. Если бы не эта жизнь, стал бы, наверное, писателем или поэтом. — А ты бы кем стал? — Художником, — не раздумывая, отвечает юноша. — Учился бы у мастеров. Ездил бы по миру. Искал бы новые цвета. Я несколько дней провел за мольбертом и с красками после приезда, чтобы повторить цвет твоих глаз, но мне не удалось. Он всегда разный, хотя мне нужен был определенный... Я придвигаюсь ближе, чтобы он рассмотрел мои глаза, и практически ощущаю его дыхание на своих губах. — Например? — Когда ты злишься — похоже на грозовое небо, только не такое мертвое. Когда ты смущаешься, как сейчас, твои радужки светлеют, будто в центре урагана возникает клочок чистого синего неба... Пит все же не выдерживает и целует меня, но всего на секунду задержавшись, а потом отстраняется, вновь пристально глядя в мои глаза. — Вот этот цвет. Не знаю на что он похож, но он такой, когда ты счастлива... Просыпаюсь со свистящим звуком рвущимся из груди и тут же бросаю на пол простыню, начиная обмахиваться ладонями. Жарко. Плохо. Тошнит. Мокрая насквозь. Господи, что же это... Закрываю лицо руками и начинаю беззвучно давиться слезами, не зная, откуда взять силы, чтобы успокоиться. В висках перестукивает цепочка пульса. В груди, как в барабан, бьет сердечная взбесившаяся мышца. Ноги затекают. Пальцы немеют. Мне нужно на воздух. Я хочу увидеть солнце. Мне нужно посмотреть на небо. Хоть что-нибудь. Я устала. — Китнисс, — в тишине слышится тихий девичий голосок, и ко мне под бок протискивается Прим, обнимая меня тощими ручонками за талию. — Это все лекарство. Сейчас дурнота отступит. — Не могу больше, — честно признаюсь я, стараясь выбросить из головы все лишнее. — Я больше не могу. Не могу... Ребенок начинает аккуратно укладывать меня обратно на кровать и забирается следом, вжимаясь в мое тело и пытаясь подарить хотя бы подобие спокойствия. Даже не брезгует. Я вся потная с ног до головы. Девочка гладит меня по спутанным волосами и вдруг начинает петь ту самую колыбельную, которую обычно пела ей я, когда сестре было страшно. Я никогда не слышала, чтобы Прим пела, но ее голос не менее поразительный, чем у отца. Ласковый, дарующий надежду, чистый. Первый раз за всю свою жизнь моя сестра охраняет мои сны, а не наоборот. Слезы на глазах высыхают. Сердце перестает стучать, как сумасшедшее. Дыхание выравнивается. Я тебе, дорогая, спою, Про крылатую лебедь-ладью, Что плывет по небесным морям, И пришита звезда к парусам... Нежные нотки мелодии возвращают меня под своды мира, который чуть было не разрушился, и что-то теплое растекается по всему телу. Хочется молчать. Как птицам, когда пел папа.

***

Вместе с подъемом в наш семейный отсек врывается Гейл Хоторн и, ничего не объясняя, требует, чтобы я немедленно пошла за ним в штаб. Наскоро умывшись, сменив белье и на ходу заплетая косичку, я поднялась с другом до командного мостика и зашла в ставшее привычным тесное помещение, в котором уже собралось с десяток главнокомандующих. Бити разложил на столе карты Панема с различными пометками и координатами, а вокруг него плотным кольцом собрались наблюдатели и бессменная Альма Койн, которая кажется вообще никогда не спит и не ест, судя потому что ее можно застать бодрствующей и днем, и ночью. — В Четвертый прибыло подкрепление, но вместо того, чтобы глушить рыбу в бочке и лезть на рожон, мы можем взорвать вот эти железные дороги, отрезав дистрикт от миротворческих эшелонов, ну и из минусов: путь к пресной воде тоже будет ограничен. У нас случилась авария несколько лет назад, и технические отходы засорили реку так, что единственный способ добыть воду — это доставка ее из Четвертого или Второго, — тараторит на одном дыхании Бити Литье. — А дальше, у Гейла Хоторна есть идея, как зачистить территорию и разорвать главный узел связи Капитолия. Мой друг выходит вперед и неловко чешет затылок, будто стесняется повышенного внимания. — Мы охотники, — начинает он, поглядывая на меня. — И много знаем о природе, в общем, если наблюдать за птицами летящими ровным строем, то всегда кажется, будто их связывает воедино какая-то неведомая сила... — Магнитные поля, — говорит один из военнокомандующих, с густыми усами под здоровенным носом похожим на картофелину. — Точно, — кивает Гейл, — Люди тоже их чувствуют. Животные сторонятся электрики, но человек, по сути, тот же зверь... — Я изучаю электричество всю свою жизнь, — не выдерживает Бити. — Третий никогда не принадлежал к числу дистриктов, которые свято верят в непогрешимость правительства. Нужен только толчок, искра, из которой разгорится пламя, и я думаю, что мое поприще может послужить во благо революции. Дело в том, что Третий напичкан всякого рода техникой. Если правильно перенаправить магнитный импульс по проводам, то можно получить эффект разрастающегося резонанса, и мы убьем двух зайцев сразу! — Птицы, магниты, зайцы, — хмурится Альма Койн. — Ты не мог бы говорить человеческим языком? Что от нас требуется? — Мне нужна команда минимум из двадцати человек, которые под видом горожан проникнут в дистрикт и на очередном митинге станут как бы связующим звеном, подталкивая и подзадоривая толпу. Это очень рисковое дело, но если перенаправить туда еще и меня с теми, кто хоть немного разбирается в электрике, и нам удастся подключиться к главной сети, то мы сможем создать атмосферу паники с помощью ультразвука. Это подпихнет жителей к решительным действиям, а миротворцев испугает до дрожи в коленях. Потери неизбежны в любом случае, но они будут, по крайней мере, минимальными. Третий — единственный дистрикт, где это может сработать. Мы привыкли иметь дело с интеллектом, а не с силой. — Людей гарантирую, но тебя никто не отправит на передовую. Есть еще варианты? — дядечка с усами говорит так, что даже спорить не хочется. — Я могу объяснить принцип того, что и куда подключать, могу дать подробные инструкции и даже гаджеты для упрощения манипуляций, но в случае провала этот человек рискует жизнью. В себе я уверен, но вот кто на это пойдет вместо меня? — Возьмите Брайана Свана, если он еще жив, — абсолютно уверенным тоном говорю я, следя за реакцией лидера сопротивления. — Он не глуп, а вы в любом случае приговорили бы его к смерти. Собравшиеся, на удивление, хорошо приняли мое предложение. Даже госпожа Койн слега улыбнулась, благодаря меня за инициативу. Но у моей идеи был умысел. Я не простила своего бывшего напарника, нет. Просто с момента, как мы оба оказались здесь, мне все время кажется, будто я в ответе за его будущее. Если он провернет всю операцию без помарок, то хотя бы выбьет себе место на корабле и избежит петли на шее. У каждого должен быть шанс. Абсолютно у каждого. Брайан должен это понимать. Когда собрание закончилось одобрением плана — пришло время работы над нюансами. Группу военных несколько дней готовили к высадке, в лаборатории усердно стряпали все составляющие взрывчатки для железной дороги, а Брайан торчал в наручниках посреди мастерской Бити и вымученно зубрил все микросхемы и бинарные шифры. Я изредка заходила подсмотреть. Парень выглядел намного лучше, правда глаза все еще были красными, а сломанная скула дала эффект чуть раскосого рта, ввалившись в щеку и оттянув за собой краешек губ юноши. Он ерошил волосы, что-то записывал на листочках, вертел в руках различные приборчики и даже иногда смеялся. Он живой человек. Ни плохой. Ни хороший. Совершивший ошибку. Я переживала за него? Возможно.

***

Когда "научная экспедиция" отправилась в путь до дистрикта номер Три, я не находила себе места, отсиживаясь в "Ио" и прося ее показать разные уголки Панема, включая Двенадцатый. Интерактивная программа не могла воспроизвести людей, но местность, дороги, города и даже дома с их внутренними интерьерами — спокойно. Все, кроме Капитолия. Я посетила театральные подмостки в Восьмом, хлопковые поля Одинадцатого и даже рискнула заглянуть в пекарню Мелларков. Не знаю, кто рисовал графику и в каком году, но внутри пекарни все было не совсем так, как я помню. Те же прилавки, те же печи, тот же черный вход, но нет деревянной вывески над входом. Нет колокольчиков у двери. И когда поднимаешься на верхние жилые этажи, явственно видишь, что нет никого. Пита нет. Где не ищи. — Получилось! У него получилось! — среди зарослей джунглей возникает полоска света, в которой стоит Бити, размахивая чертежами. — Ио, отдыхай. Природа исчезает и мерцающие пластины на стенах начинают гудеть от того, что нагрелись. Я провела здесь, кажется, целую вечность. — Каковы потери? — спрашиваю я улыбающегося ученого. — Сорок человек, это на сотню меньше, чем в Девятом во время захвата. Я понимаю, что эта горькая статистика, но на сотню меньше... — мужчина снова нервно поправляет черные очки, натягивая их дальше на нос. — Ты идешь? Нас всех собирают в студии. Зачем я таскаюсь с ними везде, как пришитая? Не знаю, но все же киваю и поднимаюсь, чтобы в очередной раз спуститься поглубже и оказаться в проклятой студии, в которой уже собралась целая толпа народа. Все же кое-что кажется мне немного странным. По идее, если зачистка прошла успешно, то должны быть хоть какие-то овации, но их нет. Победители стоят с непроницаемыми лицами и вглядываются в экраны, на которых снова отображается кабинет Президентского Дворца. — Боюсь, все прежние договоренности расторгнуты, мисс Койн, — шипит Кориолан Сноу. — Мне надоело играть с вами в благородство. — Это агония поражения? — Переговоры закончены... Только язвительная улыбка на губах президента Сноу отпечатывается на экране, хотя мне, скорее всего, это просто мерещится, потому что в следующую секунду я вижу эшафот на той площади, где проходил Парад трибутов и одиннадцать пленников со связанными руками стоящих на коленях перед миротворцами с винтовками. Уна Олдридж серой тенью следует по краю постамента и спускается вниз к трибуне, чтобы обратиться к каждому жителю Панема и мятежникам, совершившим преступления против власти. Джоанна пытается привести в чувства Финника, неотрывно следящего за хрупкой девушкой со спутанными каштановыми волосами. Энни, как будто не понимает, где находится. В ее глазах не страх за свою жизнь, а сомнения. Пит, свесив голову, глядит на доски перед собой и даже не поднимает глаз. Несколько человек нервно кусают губы. Все худые. Грязные. В каких-то чуть ли не шахтерских робах. Казнь? — Не смотрите, — не унимается Мейсон, расталкивая замерших победителей. — Вольт, выруби эфир! Она не понимает. Никто не отвернется и даже не моргнет. — Граждане Панема, — начинает свою сухую речь министр обороны. — Я обращаюсь к каждому, кто сейчас смотрит нас и к каждому, кому не безразлична судьба нашего государства. За несколько месяцев цветущий, преисполненный благодати край превратился в руины стараниями преступников, борцов за анархию, противников централизованной власти и культуры, которая выстраивалась десятилетиями. Я прошу каждого из вас обратить свой взор на своих близких и родных. В безопасности ли они? Живы ли? По чьей вине на их порог пришла война? В наказание за мятеж, в искупление той крови, что льется из-за людей, назвавших себя "добровольцами", правительство Панема готово совершить правосудие над пленными победителями и членами семей революционеров. Око за око, зуб за зуб. Уна смотрит на постамент с приговоренными, и в этот момент на их головы надевают плотные черные мешки, скрывая от нас родные и любимые лица. А в следующую секунду звучит автоматная очередь. То тут, то здесь сверкают яркие вспышки, и все одиннадцать тел падают, больше не подавая признаков жизни. Так просто? Не верю. Где-то под диафрагмой начинает дубасить молот пульса и перед глазами растекается слепое пятно. Не дышу. Не могу пошевелиться. Земля уходит из-под ног. Весь мой мир рушится куда-то в пропасть. Я, кажется, кричу и не могу остановиться, но когда оборачиваюсь понимаю, что кричу не я. Воздух, даже толчками, не пробирается в мои легкие. Все слиплось. Горло сдавливает железная хватка истерики. Я словно чувствую пули в своем теле, как острые осколки впившиеся в податливую плоть. Ощущаю шершавую ткань на лице. Боль. Красное марево перед глазами. Меня убили? Я там. Меня больше нет. Осознание произошедшего. Они убили их. Их всех. Они убили Пита. Я видела его смерть. Они убили его... Что-то происходит. В студию врываются какие-то люди. Начинается паника. Давка. Кто-то падает без чувств. Чума. Что с ним? Я вижу, как он глухо рыдает в свои ладони. Такой большой и сильный сейчас обливается слезами из-за того, что всего этого не хватило, чтобы спасти единственное родное существо на всем белом свете. Мне страшно. Что происходит? Они убили их. Их всех. — Они живы, — фантасмагория моего сознания, кажется начала путаться с реальностью, потому что я слышу тот голос, который минуту назад выносил приговор пленникам. — Я прошу вас успокоиться. Мы немного припозднились, так что вы увидели слишком много лишнего. Толпа военных расступается, пропуская к нам высокую женщину в бежевом брючном костюме и с нашивкой армии Капитолия на груди. Уна Олджридж. В Тринадцатом. — Не вы одни умеете снимать агитационные ролики, — вздергивает бровь министр обороны. — Они в госпитале, — не получая должной реакции на свое феерическое появление, женщина начинает махать костлявой рукой в направлении выхода. — Живо-живо! Потом убьете меня всеми возможными и невозможными способами... Пит жив? Он здесь? В госпитале? Ей можно верить? Как она здесь оказалась? Не я одна задаюсь подобным вопросом, судя по всему, но все же, несколько победителей срываются с места и это работает, как стадный инстинкт. Я тоже начинаю чувствовать, что ноги семенят по полу, и через секунду уже несусь к лифтам. Пит. Здесь. Он. Вернулся.