Излом твоего плеча

Если бы не Чума, схвативший меня за шкирку во время давки по пути к лифтам — я бы отправилась к Питу в госпиталь на носилках. Я и взвизгнуть не успела, как оказалась в подмышке у здоровенного бугая, который ревностно старался добраться на этажи с палатами быстрее всех. Он периодически кого-нибудь поднимал, отставлял, распихивал, а я так и тряслась у него за пазухой, словно писаная торба. Молча. До определенного момента. — Отпусти, пожалуйста, — как-то слишком наивно взмолилась я уже в подъемнике, и парень послушно поставил меня на ноги, видимо, просто забыв, что я где-то здесь, сбоку. — Спасибо. — Не сделал больно? Я отрицательно замотала головой и приготовилась сконцентрировать все силы для того, чтобы выйти последней и не спеша. Мешанина внутри препятствовала успокоению взрывающихся нервов, и, кажется, кожа покрылась неприятными зудящими мурашками. Просто так это чувство не описать, но можно постараться представить, что у тебя из центра груди тянется нить, которая ведет тебя куда-то, и ты слепо следуешь за ней, словно на том конце спрятан клад или даже пещера с сокровищами. Люди вокруг меня думали о том, чтобы поскорее увидеться со своими родными, поэтому ненадолго воцарилось молчание, прерываемое только скрипом тяжело поднимающегося лифта, а когда двери открылись: первое, что я услышала совершено четко — имя ментора Четвертого. — Финник! — девушка со спутанными каштановыми волосами неслась по белоснежному коридору на вылезшего из толпы победителя и моментально свалила его с ног, не зная, куда деть свои руки, чтобы обнять парня полностью, а он, кажется, ненадолго впал в ступор или просто потерялся в пространстве, когда невеста стала обсыпать его нетерпеливыми поцелуями. Энни Креста. Она не сумасшедшая. Разве что только из-за влюбленности. Весь этаж был заполонен медиками в белых халатах, каталками с ранеными и еще каким-то бесноватым народом, мешающимся под ногами. Это "экспедиция". Она тоже прибыла и, скорее всего, с потерями, судя по горестным стонам со всех концов коридора, но врачи словно не замечают ничего вокруг. Они ставят капельницы, останавливают кровотечения, успокаивают, дают команды "не умирать". Я вижу, как из шеи одного военного торчит металлический прут, но мужчина спокойно следует указаниям и на своих двоих идет до операционной. На полу кровь, грязные следы сотни ботинок, кругом суета, и не разобрать ни одного лица. Шум, гам, столпотворение, и я, остолбеневшая, с десятком победителей, не знающих, что дальше делать. Через густую череду различных звуков, сливающихся в единую какофонию, пробивается визг, а через секунду из палаты неподалеку выбегает миниатюрная девчонка с ярко-рыжими кудрями и поднимает над головой стальной поднос для медицинских инструментов, будто защищаясь от врача. — Руки убрал! — кричит тонкий детский голосок. Медик, вышедший следом, медлит, но не бросает попыток отобрать у пациентки оружие. — Мисс Стоун, нам нужно проверить наличие датчиков слежения или подслушивающих устройств. — Я не блефую! — делает выпад девчонка. — Только пальцем дотронься! Чума в два шага пересекает расстояние от меня до этой чудной парочки бойцов и заслоняет собой рыжеволосую, грозно глядя в глаза уже решившего сдаться врача. Поднос падает. Девчонка вжимается в своего спасителя. Врач капитулирует. Я отворачиваюсь. Это все не для чужих глаз. Я здесь не для этого. Иду вперед, стараясь подсмотреть, хотя бы с чисто логической точки зрения, куда могли перевести Пита Мелларка. Ни табличек с именами. Ни каких-либо указателей. За столько времени здесь я привыкла, что везде все подписано и упаковано. В голове не укладывается... Как это мне не принесли сына пекаря в герметичном пластиковом пакете с биркой? Из дальней двери в конце коридора выходит темноволосый парень в разорванном свитере, и я его не сразу узнаю. Всего лишь пыльный силуэт, изрезанный светлыми полосками бинтов на торсе. Это Брайан Сван. Он идет не поднимая головы, пока не упирается в меня, нарочно вставшую у него на пути, а дальше юноша испуганно отступает на шаг. Зажатый в три погибели. Зашуганный. Измотанный. Мне кажется, я слишком о нем пекусь, но не могу по-другому. — Ты в порядке? — это пока все, что приходит на ум. — Ну да, — чешет он затылок. — Мне дали работу, отсек, и подписали амнистию... Юноша неопределенно качает головой и прячет ладошки подмышками, будто ему холодно. — Наверное, Пита ищешь? Он в четырнадцатой. — Ты его уже видел? — Пленных держали в подвалах заброшенного завода в Третьем, поэтому мы вернулись вместе. Пит здоров, только ногу надо отремонтировать. Смешно, да? Как конструктор... Брайан так шутить пытается или что? Не смешно. Мне совершенно сейчас не до смеха, как и остальным. Все же я никак не соображу, как мне к нему относиться, и стоит ли это делать хоть как-то. — Он простит, — слетает с моего языка, и я тут же хочу заткнуть себе рот руками, чтобы больше не болтать попусту всякую чепуху. Зачем я это сказала? — Вряд ли, — парень грустно усмехается. — Мне бы помыться. Отпустишь? Киваю. Брайан улыбается, своей теперь уже кривой улыбкой, и уходит, снова опуская голову и стараясь не встречаться глазами ни с кем из тех, кто сейчас заполонил этаж госпиталя. А я начинаю переживать, ведь не предупредила его о том, что горячую воду дадут только перед отбоем. Но все это быстро вылетает из головы, когда я вспоминаю заветное число палаты, в которой сейчас находится Пит Мелларк. Четырнадцатая. Она совсем близко. Практически в шаге от меня, но, кажется, будто между нами целая автострада. Каждый миллиметр дается мне все тяжелее и тяжелее, когда я начинаю думать о том, что ждет меня за дверьми, и ждет ли вообще... Набираю побольше воздуха в легкие, как перед прыжком в холодное озеро, и, стараясь не думать ни о чем, вхожу внутрь помещения, громко хлопая створкой и побуждая пациента на койке развернуться в мою сторону, чтобы найти источник шума. Я представляла себе все, что угодно. Побитого Пита. Пита, предельно отощавшего. Жалкого. Грязного. Брошенного. Думала, что буду в шоке. Свалю его с ног, как Энни свалила Финника, или хотя бы выдавлю из себя что-то менее вульгарное, чем хихиканье. Серьезно, такого я не ожидала. Передо мной, в больничной пижаме, с отросшими светлыми кудрями сидит бородатое нечто с двумя лазурными глазами, выглядывающими из-под золотистой челки. — Они превратили тебя в чудовище... — стараясь подавить накатывающий волнами хохот, говорю я. — Китнисс? Хочется пошутить еще: — Мы словно не виделись сотни лет... — Очень смешно. — У тебя что-то на лице... — Господи боже, — устало потирает глаза парень. Нужно успокоиться. Это несправедливо по отношению к нему, и стоит пересмотреть свое поведение. Может, вернуться в коридор и зайти снова? Вроде бы неплохая идея. Какой он худой и бледный. Как привидение. Как тень самого себя... — Прошу тебя, — шепчет Пит, отодвигая в сторону руку. — Я бы сам дошел, но... Не хочу я дослушивать его. Ни к чему мне это. Быстро подбегаю и тут же оказываюсь в кольце рук, а в мою ключицу утыкается теплый нос юноши, отчего из груди вырывается вздох облегчения. Все. Можно расслабиться. Прижимаю Пита ближе, будто боюсь, что его снова отнимут, зарываюсь пальцами в светлые волосы на макушке и еще раз целую, только в висок. Он здесь. Он вернулся. Моя надежда вернулась ко мне. Моя бородатая надежда... Присаживаюсь, задираю штанину, чтобы рассмотреть протез ближе, и понимаю, что коленная пластина отсутствует, а некоторые шарниры треснули пополам. Ощупываю вторую ногу аж до бедра, смотря на реакцию парня, и убедившись, что болезненных ощущений это у него не вызывает — поднимаю удивленному Питу поочередно руки, чтобы проверить и их целостность. Вожу ладошками по мужской спине и замечаю, как выпирает позвоночник. Можно пересчитать все косточки. Мелкие царапины около брови, но это пока все травмы, которые я вижу. Сын пекаря выглядит вполне сносно. И чувствует себя не плохо. Я животом ощущаю его размеренно бьющееся в груди сердце. Жара нет. Кожа прохладная. Чистый. Свежий. Почему я плачу? Почему так дурно? Пит замечает, что мокрая капля падает на ткань рукава, и отстраняется, начиная ладонями вытирать с моего лица соленые дорожки. — Ну? Что теперь? Я побреюсь... — Не знаю, — рвется узелок, который соединял воедино части моей разбитой души, и скоро истерика хлынет из меня рекой. — Они нам вашу казнь показали, а мы ничего не могли сделать... Я не знаю, что со мной происходит... Начинаю мотать головой, и парень привстает, опираясь на здоровую ногу. Он пробирается ладонями к моему затылку, притягивая меня ближе, и целует в дрожащие губы. Один раз. Второй. Его пальцы стискивают мои ребра настойчивей, и мне чудится, что все вдруг исчезает кроме нас. Ни палаты. Ни этого проклятого дистрикта. Ни революции. Ничего. Пит своими руками заново собирает меня по частям, будто он центр всего моего мироздания, а я планета, вновь обретшая орбиту. От юноши пахнет лекарствами. И мылом. А еще тем будущим, которое у меня чуть не отняли. — Ты узнаешь, — шепчет Пит, и кажется, где-то внутри моего живота, навстречу его голосу начинает порхать птица, задевая перьями стенки ребер. — Я подожду, Китнисс. Ты узнаешь, что с тобой происходит, и скажешь мне, идет? Ну? — Мелларк улыбается. — Привет... — От старых штиблет, — непроизвольно слетает с языка детская дразнилка. Мы оба смеемся, и становится чуть легче. Даже сквозь густую щетину на лице победителя проступают маленькие ямочки, по которым я прохожусь пальчиком. Сначала по одной. Потом по второй. Пит хочет перехватить мои руки, чтобы поцеловать, но я вздыхаю и утыкаюсь в широкую грудь, сжимая в кулаках ткань его медицинской рубашки. И, словно крыльями, меня скрывают от всего мира плечи юноши. Мое убежище. Я была бездомная все это время и нищая, как никогда прежде. Бездомная и нищая. А теперь нет. У меня есть убежище. А еще у меня есть время. Жизнь подарила мне время, ведь до этого момента оно практически замерло и не хотело сдвинуться с мертвой точки. И я умолк, подобно соловью: своё пропел и больше не пою... Папа так говорил, когда мама танцевала с ним у огня вечерами. Она просила его спеть, но он всегда оправдывался, что перед ее красотой и светом сердца затихает даже самый искусный певец. Наверно, это наша природа с ним. Птицы молчат, когда слышат нас, но мы замолкаем только перед чем-то более прекрасным... Это прекрасно. Именно этот момент. Нет... Все моменты связанные с юношей в чьих волосах сверкает солнце. Сколько мы так стоим — сказать трудно, но в какой-то момент стены палаты вновь возвращаются на места, будто "Ио" выключается, а я слышу скрип петель входной двери. — Вы не могли бы, — звучит женский голос. Я тут же выглядываю из-за спины Пита, чтобы посмотреть на подошедшую медсестру. — Это быстро. Приходится покинуть руки победителя, дабы женщина смогла подобраться к его лопаткам и поставить укол. Она протирает ваткой кожу, вонзает иглу, и Пит болезненно морщится, а мне хочется отпихнуть эту непутевую тетечку подальше, чтобы она не смела делать ему больно. — Вот и все, — она наклеивает ему пластырь на место укола и выкидывает использованный шприц в герметичную урну рядом с койкой. — Лекарство сонное, так что прощайтесь. У вас пять минут, и мы объявляем в госпитале отбой. Медсестра уходит, забирая со стола кипу бумаг, а когда за ней закрывается дверь — я подхожу, чтобы рукой дотронуться до лопатки парня и погладить, словно это может чем-то помочь. Пит зарывается руками в мои волосы и целует в нос. — Хочешь, сбегу? Интересно, КАК с такой ногой? — Тебе правда стоит отдохнуть, — я отхожу, начиная расстилать заправленную койку, и Мелларк вяло забирается обратно, укладываясь на подушку и позволяя накрыть себя тонким одеялом по самую шею. Недовольный такой. Как ребенок, которого поставили в угол за шалости. — Я хочу, чтобы ты быстрее поправился. — Мне сказали, что у них тут нет лишней еды. Видимо, он понял слово "поправиться" не совсем так. Голодный? — Я что-нибудь придумаю. Засыпай. Наклоняюсь, целую бедолагу в теплый лоб и убираю с лица отросшие волосы, на что получаю урчание и довольную мордашку. Он и есть ребенок. Здоровенная детина, конечно, но трогательная. — Кажется, мне становится лучше. Попробуй еще раз поцеловать. Снова улыбаюсь и выполняю просьбу, потому что отказать сейчас было бы кощунством. — Мне нужна более длительная терапия, — хихикает сын пекаря. — Останься. — Я не могу, серьезно. У них тут все очень строго, — ерошу светлые волосы на макушке. — Не скучай. — Я уже смертельно соскучился. — Правда? — Смертельно, — повторяет он и снова по-мальчишески смеется. — Спасти меня могут только твои поцелуи... Ну и как его можно не любить? Он не оставляет ни единого шанса. — Ну все. Я ухожу, не слушая нытье про "в целях профилактики" и "верное средство", но на выходе все же оборачиваюсь, посмотреть на два грустных глаза, торчащих из-под белоснежной простыни. — Я завтра приду, обещаю. — Есть! — ликует парень, накрываясь с головой и делая вид, что уже уснул. Мне кажется, он еще не совсем понял случившегося, и я даже не знаю, стоит ли его оставлять одного в первый день здесь, но все же принимаю решение сделать за время его сна что-то более полезное, чем просто слушать сопение парня. У меня созрел план. Он, как всегда, безумный, но думаю сработает, если все сделать быстро и применить эффект неожиданности. Так что, через несколько минут, я уже выхожу из лифта по направлению к жилым отсекам, и ищу тот, в котором еще ни разу не была. Боюсь, меня там не сильно ждут и сейчас. Судорожно стучусь в нужную дверь. Немного погодя, мне ее открывает растрепанный парень с абсолютно заспанными глазами и голый по пояс. — Китнисс? — хмурится Эван. — Ты должен мне помочь. — Я, вообще-то, только что разгрузил "экспедицию" и очень устал. — Это не займет много времени, — стараюсь придать себе более уверенный вид. — Ты был у Пита? — Нет еще. Завтра хотел зайти, а что? Что-то не так? — Серьезно? Ты еще спрашиваешь? — отталкиваю створку и вхожу в отсек, замечая, что он маленький, как чулан, ведь у Эвана, вроде как, нет родных, и он тут ютится совершенно один. Хотя, нет. Не один. На кровати кто-то есть, но я не вижу кто, потому что фигура накрыта одеялом. — Дай мне все свои запасы, они его голодом морят. — Какие запасы? — театрально вскидывает брови солдат. — Брось, не ерничай. Ты тащишь из столовой все, что плохо лежит. Шеппард подходит к тумбочке, отодвигает ее и достает прозрачный пакет, в котором лежат орехи, фрукты, хлеб и что-то в фольге. Он вытаскивает из него две груши, а остальное протягивает мне. — Когда я голодный — я злой, — мне кажется, он эти два трофея прижимает к себе, будто ребенка. — Могла бы и поохотиться ради разнообразия, а то сидишь без дела два месяца, штаны протираешь... — А можно? — удивляюсь я, забирая его скудный паек. — Ты меня извести решила? — точно так же удивляется Эван. — Да я под свою ответственность тебе пропуск выбью ради такого случая! — Что же ты молчал? — Молчал? Китнисс, ты вообще хоть кого-нибудь слышала на протяжении этого времени? У меня связей в начальстве больше, чем у тебя тараканов в голове! Вот дела! Отдай фундук, — парень тянется к пакету, но я его прячу за спину и пячусь назад. — Спасибо. Ты очень щедрый. Мне, пожалуйста, еще два пропуска на воздух, и я гарантирую тебе свежее мясо на сахарной косточке. Надо было видеть, как глаза Эвана умаслились при слове "мясо", а потом засияли при слове "сахарная косточка". — Святые угодники... — бормочет себе под нос солдат. — Отправляешься завтра с рассветом и мне, пожалуй, вырезку, а иначе пойдешь под трибунал! — Так точно! Шеппарт все же отдает мне свои груши в довесок, и я покидаю его отсек со счастливой улыбкой на лице. Он потрясающий парень, если приглядеться. Смурной, слишком заносчивый на поворотах, но без запинки. Честный. Предлагает себя принимать таким какой есть. Теперь еще и не одинок, хотя я никогда не видела его с девушкой. Интересно, кто у него там спал на кровати? Вроде что-то худое, но мы все тут не толстые. Я увидела детали? Ну да. Сапоги у входа и женскую белую майку на стуле. Мой длинный нос опять лезет не в свое дело, а примитивный ум снова концентрируется на не слишком важных вещах. На самом деле, я теперь знаю, откуда растут ноги у дружбы между Эваном и Питом. Руку даю на отсечение, что Мелларк ему жрать готовил, потому что у миротворцев в трейлерах кухни не предусмотрено.