Излом твоего плеча

— Думаешь, здесь осталось хоть что-нибудь живое? — Гейл в который раз обходит территорию на краю леса около дистрикта и пытается хотя бы вслушаться в застывшую на месте фауну. — Листва рыхлая, не утоптанная. Кора гладкая, без меток. Я думаю, животных пугает радиация, они могут ее чувствовать за много миль отсюда. Несколько часов поисков не привели нас ни к чему, но заходить далеко, в дебри, мы с другом так и не решились. Боюсь, он прав, и мы попусту теряем здесь время. — Я обещала, что вернусь не с пустыми руками. Давай отойдем подальше, нам не впервой ориентироваться в незнакомых местах. Перебрасываю новенький лук, сконструированный в лабораториях Тринадцатого, через плечо и начинаю утаптывать землю по дороге вглубь леса, чтобы обратно вернуться по своим же следам. По крайней мере, если не успеем сегодня, то сможем завтра продолжить уже начатую работу. На самом деле, я наслаждаюсь свежим воздухом и солнцем, которых не видела больше двух месяцев. Это как подарок для меня. Просто чувствовать ветерок на коже. Вдыхать аромат жухлой травы и сосновых иголок. Ощущение, что я очнулась от кошмарного сна. Снова. Так каждый раз, когда Пита забирают и не возвращают по вине каких-то страшных обстоятельств. Вчера, перед отбоем, я отнесла все наворованное добро Эвана в палату к Питу, но юноша спал, и я оставила записку, не решаясь его будить. Ночь после возвращения пленников прошла на удивление спокойно. Я первый раз за много дней ощутила себя цельной, собранной воедино из того мусора, в который превратила меня эта война. Хотя, мне грех жаловаться, ведь я била баклуши, все то время пока дистрикты тонули в крови. Армия сопротивления наращивала свою мощь, в отделе военной стратегии кипела работа без сна и отдыха. Придумывая различные тактики, лаборатории чудили. Больница разрывалась от наплыва раненных, а моя семья дневала и ночевала в палатах госпиталя, спасая жизни сотен людей. Меня же два месяца будто не существовало вовсе. Краем уха я слышала новости, но не воспринимала их, а теперь прекрасно осознаю происходящее и даже, если честно, хочу быть полезной. — Ты знаешь, что министр обороны Капитолия теперь на нашей стороне? — спрашиваю я охотника и надавливаю ему на больную мозоль, судя по ответной реакции. Хоторн хмурится, и на его лице залегают недобрые тени. — Мы, когда встретили планолеты вчера, чуть не поседели от страха всей бригадой. Уна, кажется, была в Тринадцатом не один раз, потому что ее беспрекословно послушалась и охрана, и, практически, все сопровождение Альмы Койн. Нас не созывали на собрание, и всю ночь за закрытыми дверьми штаб обсуждал дальнейшую судьбу Панема, без присутствия молодежи, хотя, в наше расписание попал общий слет после сегодняшнего отбоя, но мой друг работает с Бити, ценнейшим кадром Тринадцатого, так что у него могут заваляться пара ответов на мои вопросы. — И что ты обо всем этом думаешь? Гейл перестает топтать листву и подбирается ближе ко мне, стараясь говорить как можно тише. — Наш отдел разрабатывает взрывчатку на подобии ловушек с приманкой, и сроки для ее изготовления очень жесткие. Предполагаю, что исход войны предрешен, раз из столицы эвакуировали всех подставных болванчиков, а дата окончания революции уже прописана черным по белому в расписании лидера сопротивления. — Мы победим? — Кто "мы", Китнисс? После этого вопроса повисает молчание, потому что мои мозги начинают усердно скрипеть в черепной коробке. Извилины буквально трутся друг об друга, чтобы я осознала, что быть здесь — не мой выбор. И не выбор Гейла. И вообще, если честно, то и у дистриктов никто не спрашивал об их желании участвовать во всех этих стычках. Люди уже достаточно давно опустили руки и смирились с несправедливостью жизни под эгидой Капитолия. Они научились сосуществовать с кандалами на руках. Рождались и умирали скованными цепями беззакония и аморальности, но жаловаться не входило ни в чьи планы. Поднять бунт? О таком никто не помышлял даже в мечтах, ибо каждый житель Панема считал себя ничтожным и жалким, по сравнению с могучей машиной политики, которая безжалостно давила нас всех, как тараканов. Что же произошло? Как так получилось, что в огне революции оказались все двенадцать дистриктов? Мы действительно не победим. Победят те, кто это победу выстроил по кирпичику, а нам снова достанется только то, что новое правительство посчитает нужным оставить своему народу. И будет ли этот кусок пирога сладким? — Послушай, — Гейл останавливается и всматривается в мое лицо с сомнением. — Я давно хотел с тобой поговорить. — О чем? — Когда ты уезжала на игры... Кажется, я начинаю мандражировать и немного прикусываю щеку, чтобы успокоиться. Этот взгляд. Я знаю, о чем он хочет поговорить... — В общем, когда ты уезжала на игры, и я тебя поцеловал. Ты ответила. Я знаю, что ты ответила, потому что тебе было страшно, так? — утвердительно киваю, а парень продолжает. — Мне бы не хотелось, чтобы это мешало нашей дружбе, идет? Мне тоже было страшно. — Спасибо, Гейл. — Он знает? — видимо, речь о Пите. — Знает. — Это даже хорошо, — улыбается друг. — Пускай ревнует, а то и так до неприличия удачливый ублюдок. Не знаю, наверное, этот короткий диалог должен был рано или поздно состояться, хотя я не сильно переживала по этому поводу. Но стало легче. В разы. Мне не хотелось бы выбирать сейчас или становиться разменной монетой между двумя дорогими мне людьми, поэтому я даже не комментирую оскорбления Гейла в адрес Пита. Он молодец. Я нем не ошиблась. Если честно, НИ РАЗУ. — Тише, — шипит парень, даже наклоняясь к земле, чтобы услышать тихий голос природы. — Иди так тихо, как только умеешь... Достаю лук, закладываю стрелу и буквально, едва касаясь сапогами листьев, пробираюсь к нескольким высоким кустам уже засохшей морошки, чтобы выглянуть из-за корявых веток и увидеть целое стадо оленей на водопое. Это была лишь горная узкая речушка, больше напоминающая широкий ручей, но вокруг нее группками притаились статные животные с ветвистыми рогами и белыми пятнышками по позвоночнику. Здесь и молодняк с самками, и прекрасные юные самцы с блестящей шерсткой. А так же огромный величественный вожак с громадными ажурными рогами, венчающими его изящную голову, словно корона. Я смотрю на друга и понимаю, что вожака мы не тронем, а целью станут особи мужского пола, расположившиеся к нам ближе всего. Их трое. По одному выстрелу двоим под ребро, и третий начнет уносить ноги, но я быстрее Гейла, и если постараться... — Каждой твари по паре, — шепчет парень, и я понимаю, что он берет на себя обоих. В общем, через полчаса мы уже выходили из леса, таща за собой на брезенте огромные туши и обливаясь потом. Хоторн, конечно, взвалил на себя большую часть, но я привыкла к таким нагрузкам, хотя после двух месяцев ничегонеделанья все же ощущала легкое недомогание. С чистой совестью отдав всю добычу на кухню и попросив выделить солдату Шеппарду кусочек посочнее, мы с Гейлом разошлись по разным этажам. Он к Бити на сорок первый уровень, а я обратно в госпиталь, чтобы навестить Пита и Прим, которая со вчерашнего дня не отдыхала, заботясь о раненных. Но искать сестру долго не пришлось. Когда я выходила из лифта — она пробежала мимо меня, и я только успела увидеть, как ее две светлые косички скрылись за дверьми четырнадцатой палаты. У которой, к тому же, толпилось еще несколько человек в лице победителей. — Что случилось? — спрашиваю я Джоанну с пакетом припасов Эвана в руках. Финник шумно проглатывает и прячет за спину огрызок груши, а Энни Креста, не понимая подвоха, продолжает жевать свой фрукт. Вот дела. Они значит его обворовали, пока я все утро выслеживала дичь ради расплаты за этот паршивый пакетик. Хотя, скорее всего, Пит им сам отдал мой трофей, а мне остается надеяться, что он все же успел хоть чем-то перекусить. — Нас выставили, пока пациент проходит процедуру техосмотра, — Мейсон демонстративно вытаскивает орех, раскусывая скорлупу и приваливается к стенке. — Ты почему не по уставу? Смотрю на себя и понимаю, что до сих пор, одета в мамин заношенный свитер и ее же брюки, которые одолжила для охоты. Но мне сейчас не интересен свой внешний вид. Мне интересно, какого лешего вся эта гурьба здесь ошивается. — Что там происходит? — Ну, они же соединили протез с его центральной нервной системой, и Бити следует указаниям врачей, пока приваривает все контакты, — бормочет Финник. — С Питом там Хеймитч, не переживай. — А вы здесь зачем? Группа поддержки? — На самом деле, — улыбается Джо. — Мы пришли навестить друга, ведь вчера кое-кто его приватизировал, и вообще, мы от тебя такого не ожидали... Весь ее загадочный облик сейчас говорит о том, что в этих словах есть подвох, только я пока еще не поняла какой. — Ты о чем? — Встреча после долгой разлуки, м? — щурится брюнетка. — Мы все знаем. — Ты в своем уме? — догадки атакуют мою и без того измученную голову, а дыхание становится рваным от возмущения. — Я вообще не понимаю, что ты несешь. — Чем вы там занимались наедине? Кажется, Джоанна решила меня совсем добить своей бестактностью, и мне захотелось побыстрее капитулировать, чтобы не видеть эту полуухмылку и ликующе-любопытный взгляд. — Разговаривали. И все. — Черт! — топает ногой девушка, а Финник начинает смеяться. — Чего смешного? Ты тоже должен Хеймитчу двадцатку. Хотя, погоди. Ты его хоть поцеловала? — Да... — почему-то говорю я. Хотя понимаю почему. Я в шоке. — Хеймитч ставил на неловкие объятия, значит, нам всем выкладывать деньги на стол Прим. — Прим? — мне, кажется у меня глаза сейчас круглые-круглые, как два блюдца, а язык присох к небу от неуместности моих вопросов и вообще моего присутствия здесь. Теперь ясно, чего эта компания здесь терлась. Меня выжидала. Или Пита. Чтобы узнать результаты своих ставок. Вот гавнюки! — Я сказала им, что это очень обидно, — тихо оправдывается Энни из-за спины Финника. — Но меня никто не послушал. — Да пошли вы... Толкаю створку двери и вхожу в палату, лишь бы не видеть эти масляные лица и не поддаться порыву открутить своим бывшим друзьям головы с их понурых плеч. Зря, конечно, капитулирую, ведь, выучив их психологию, могу предположить, что теперь я стану козлом отпущения, и эта история еще будет иметь свое продолжение. Наплевать. Сначала я даже не вижу Пита, потому что его скрывает Хеймитч за куском светло-коричневого прорезиненного полтна, пока Бити, скрючившийся в три погибели и нахлобучивший на глаза затемненные очки, во всю орудует сваркой над протезом победителя. Сварка шипит и сыпет искрами во все стороны, Прим держит капельницу на вытянутой руке, а я, кажется, действительно пришла совсем не кстати. Но Хеймитч едва заметно кивает мне, чтобы я топала ему за спину, и я потихоньку пробралась, огибая всю эту делегацию, названную Джоанной "техническим осмотром". Когда я зашла за ширму и увидела Пита, то обнаружила, что он гладко выбрит и даже подстрижен. Сидит и скучающе трет на руке татуировку с расписанием. — Привет, — толкаю я в плечо парня, а он поднимает голубые глаза и хлопает золотыми ресницами, будто хочет на них взлететь. — Вот это да. Ты такая красивая. Прим, стоящая рядом, хихикает: — Ничего не отвечай. Он под седативными... Металлический лязг разносится по помещению отскакивая от стен, а тени от сварки пятнами гуляют по палате, то ослепляя, то погружая все во мрак. Хеймитч пару раз отборно ругается, смотря, как его подопечного буквально разбирают на шестеренки. Я глажу Мелларка по волосам, а он болтает какую-то чепуху про пятнадцать детей и домик с белоснежной верандой, на которой стоят плетеные кресла. Стараюсь не думать, что под действиями лекарств, юноша мне раскрывает свою душу, и просто киваю, когда речь заходит о инвалидном кресле, в которое он боится сесть. — Долго еще? — интересуется Эбернети, переминаясь от усталости с ноги на ногу. — Серьезно. Уже в глазах рябит. — Пять минут, и будет как новенький. Засекайте! Бити снова бубнит себе под нос считалочку, словно концентрируется с помощью повторяющих слов на работе, а Пит недовольно морщится, придвигаясь ко мне ближе и утыкаясь в бедро макушкой. Устал. Зевает. Ему, скорее всего, запрещено засыпать, чтобы можно было отследить его состояние. Все же это ювелирная работа, которая может причинить большой вред, если все делать в спешке. Может, тогда не стоит торопить нашего механика? Не успеваю вмешаться в процесс со своими советами, как Бити Литье снимает очки и потирает переносицу, довольно рассматривая проделанную работу. — Ну все. Буди его. Прим ловко пробирается к нам и вытаскивает иглу из предплечья Мелларка, а потом набирает в шприц какой-то другой препарат и ставит укол под лопатку, проделывая те же манипуляции, что и пожилая медсестра вчера. Пит краснеет, синеет, бледнеет и начинает чаще дышать, смотря, как Хеймитч складывает ширму вчетверо и убирает её, открывая вид на новую оболочку протеза, будто сшитую из разных кусков металла. — Все получилось? — спрашивает сын пекаря. — Смотря что, — отвечаю я. — Если ты про пятнадцать детей, то нет.

***

Что делают победители, когда в месте, где никто не сидит на месте, единственным их заданием является не мешаться под ногами у остальных? Правильно. Едят. Когда Пита привели в чувства, мы еще около часа мучили его проверкой координации и работы шарниров протеза, а потом Хеймитч, как заботливая мамаша, переодел своего воспитанника, и ожидающие за дверью друзья встретили своего товарища урчанием в животах и пустым пакетом из-под наворованных припасов, вместо восторженных отзывов о его спасении. Мелларк младший по дороге до столовой все еще растирал виски, чтобы избавиться от дурмана в своей голове, а я специально старалась игнорировать неловкие попытки Джоанны извиниться за свои глупые шутки. Мне казалось, что сейчас все на своих местах. Я так себе это и представляла все эти два месяца. Мы идем кушать в столовую ровным строем. Все вместе. И больше нет зудящей сердечной боли, которая выжигала каждого из нас изнутри, когда родные и близкие находились в опасности. Я понимаю, что война еще марширует по просторам Панема, и кровь льется каждый день без передышки, но лопнул тот мыльный пузырь из бестелесных переживаний, что мешал нашей компании сосуществовать под одной крышей обыденно. Теперь мы просто можем друг на друга дуться, шутить и даже делать идиотские ставки. Я больше не злюсь. Я бы сама поставила на то, что Джоанна вчера ночевала у Эвана, ведь на ней сейчас та же белая майка, которую я видела у парня на стуле. Как я поняла, что она та же самая? Этот Шеппарт, с его вечно нестираными манжетами мундира, пока лобызался с победительницей, успел испачкать ей лямку. Где он находит уголь в этих санитарных условиях? Что он с ним делает? Ну, может, хоть она научит его пользоваться порошком и щеткой. Добравшись до столовой, мы забираем из окна раздачи свои скудные завтраки на подносах и рассаживаемся по местам, освобождая только небольшое расстояние рядом со мной для Пита. Юноша, все еще не до конца пришедший в себя, на ватных ногах добирается до нас и плюхается на скамью, улыбаясь всем, кто уже собрался до нашего прихода. — Я Ева, — протягивает мне ладошку рыжая девчонка рядом с Чумой, и я ее пожимаю. — Ты сойка, я знаю. Адам мне уже рассказал. — Адам? — удивляется Мейсон. — Это Чума, что ли, Адам? — Это что-то из древних легенд, хотя не совсем уверен. Я свое настоящее имя не помню, — жмет плечами бородатый бугай. — Как прозвали в приюте, на то и откликаюсь. — Это предание о сотворении мира. Первые люди на земле. Адам и Ева, — снова блещет интеллектом Вайресс, на что победители только непонимающе хлопают глазами. — То есть нашими предками были одни и те же люди? Мы друг другу братья и сестры получается? Вам не кажется, что это мерзко? Джоанна конечно же повергает всех в шок, но Энни вдруг начинает смеяться, чем обращает на себя внимание собравшихся. — Это так же мерзко как и прекрасно. Только вдумайтесь, — она улыбается Финнику. — Стали бы вы так строго судить кого-то за его ошибки, будь он частью вашей семьи? Прошли бы мимо попавшего в беду? Пролили бы родную кровь? И кто после этого сумасшедший? Под столом к моей руке пробирается теплая ладошка, и Пит переплетает наши пальцы, как ни в чем не бывало, стараясь вникнуть в суть разговора и поедая остатки каши. Мне кажется, я выдаю нас с головой, потому что тут же чувствую, как краснею, и кожу на лице начинает щипать. Не привыкла я все это вываливать на обозрение... Опять ставки делать начнут. — Что-то мне от этих разговоров поплохело, — отставляет чашку с чаем победительница Седьмого. — Вы лучше нам расскажите, что с вами там происходило, а то я всю голову себе сломала, придумывая, каким таким невообразимым образом вы не оказались на настоящем эшафоте. — Ничего не происходило, — пожимает плечами Ева. — К нам дважды в день заносили еду и раз в неделю давали тазик с водой для мытья. Эспе не достали лекарств, и она не проснулась на третьи сутки заключения, а двое других парней, из смежных камер, пытались устроить саботаж, но у них это не получилось. С нами не разговаривали, только один раз сказали, чтобы мы с вами попрощались на камеру. Я начинаю вспоминать тот день, когда я увидела Пита нарисовавшего усы на пальце. Сколько же наверное ему сил потребовалось, чтобы не опуститься до жалости к самому себе. В ответ на свои мысли крепче сжимаю ладошку Мелларка, и тот начинает гладить мои пальцы, будто утешая. — Ролик с казнью записали за день до эвакуации, когда мы уже были на свободе, но сидели в подвале до момента, пока не прибыла подмога. — Как вы поверили министру обороны? Вы знали, кто она такая? — спрашиваю я рыжеволосую, а та с опаской смотрит на Пита. — Он сказал, что ей можно верить. Тут уже я поворачиваюсь, чтобы заглянуть в голубые глаза победителя и найти в них ответ на сложившуюся ситуацию, но он не заставляет меня долго копаться в его мимике. — Она мой спонсор. Из ее дома я звонил тебе в Двенадцатый, и всю зиму мы с Финником прожили в ее апартаментах, изредка появляясь на званных вечерах в качестве сопровождения. Не знаю, что сказать. То, о чем я в первую очередь думаю, просто никак не может склеиться в существующие слова. Это слишком для того, чтобы озвучить. Слишком мерзко. Так мерзко, что хочется выдернуть руку. Собственно я это и делаю. Получается драматично. — Легенда заключается в том, что у Уны неуемные аппетиты, — вдруг в диалог вклинивается Одэйр, заметивший мою брезгливость. — Чума, Запполо, Брут, Блеск... Она старалась, как могла, оградить нас от самых неприятных личностей столичного бомонда, выкупая на аукционах. Иногда это выходило, а иногда нет, но единственным желанием Уны за все наше время пребывания у нее в гостях — было не выходить на улицу и отвечать при допросах, что близость с ней настолько отвратительна, что мы готовы вскрыть себе вены на заднице. Значит, ничего не было. Ничего? Точно? — Китнисс, — звучит не очень уверенный голос Евы. — В любом случае, это не стоит того, чтобы об этом разговаривать или осуждать... Мне становится стыдно. Я первый раз смотрю на собравшуюся компанию совершенно иными глазами. Притихшая Джоанна, видимо, ненавидит меня за то, что я посмела отразить на своем лице омерзение при мысли о близости между спонсором и победителем. Энни, сильнее прильнувшая в своему жениху, видимо погрузилась в свои размышления о том, что ей пришлось пережить и простить. Ева, смотрящая в свою тарелку, скорее всего, просто не знала, как до меня донести, что ее жизнь являлась залогом для того, чтобы Чума переступал через все священные клятвы, причиняя и ей, и себе огромную боль. И это заслуживает молчаливого принятия. Даже Вайресс вдруг побледнела, скорее всего, вспоминая свои аукционы, на которых, вне всякого сомнения, была, ведь, помимо ума, она все же была достаточно экзотичной. Я такая глупая, что даже аппетит пропал. — Простите, — мямлю я. — Я не хотела. — Вообще достаточно странно, что ради нас министр обороны лишился кормушки, — спасает положение Ева. — У вас есть мысли? — В Третьем находятся сервера со всей информацией накопленной за время существования Капитолия, — Вайресс оживляется. — К Бити вчера притащили целые ящики носителей для расшифровки, а еще, возможно, вы явились неким гарантом того, что ее встретят здесь с распростертыми объятиями. — Мы? Мы же никто, — возмущается Джоанна. — Это вы так думаете, а они нет. — Наши голоса звучат убедительней, чем их, — цитирую я Альму Койн, а победители навостряют уши. — Вы посмотрите реально на все. Ходим без расписания, только тренируемся, не соблюдаем субординацию. Они держат нас в тепле, чтобы не получить третью сторону в этой войне. Вспоминаю, как лидер сопротивления пошла нам навстречу в вопросе спасения пленников и каждый раз выслушивала наше нытье на протяжении двух месяцев, с совершенно непроницаемым лицом, будто это действительно важно. Все это, как санитарный кокон, не пропускающий заразу, дабы не захворали наши ряды. По одиночке мы вряд ли имеем вес, но нас много. А теперь еще и вдвое больше. Чем не армия? — Я не думаю, что стоит об этом рассуждать именно здесь, — Пит жует кусок лимона, положенный каждому жителю для профилактики цинги. — После отбоя у нас собрание в штабе, так? Прим должна мне все ваши двадцатки, поэтому я ставлю на то, что вы и пискнуть не успеете, как окажетесь на фронте. Чума хочет что-то возразить, но вдруг вырубается свет, и столовая погружается в беспросветный мрак. Затяжной гудок начинает наращивать свою мощь и вскоре бьет по барабанным перепонкам кувалдой. Рука Пита опускается на мое плечо, а с другой стороны я чувствую ладошку Джоанны на своей коленке. Разгораются алые аварийные лампы, и голос Альмы Койн из динамиков просит всех не поддаваться панике и спускаться в бомбоубежища. Это воздушная тревога. Капитолий перешел в наступление. У нас есть время? А шансы? Почему я до сих пор не двинулась с места? — Ты, кажется, опять выиграл... — кивает испуганная Ева сыну пекаря, а через секунду меня за шкварник уже тащат по направлению к выходу.