Излом твоего плеча

Я не могу адекватно описать то, что происходит в этой ужасной костедробительной давке. Все, что я вижу, это людей в серых робах, которые, словно потоком реки, несут меня по лестнице на нижние уровни. Иногда мне кажется, что мои ноги не касаются пола, а иногда, что я сейчас тресну по швам от давления в черепной коробке. На такую глубину я еще не спускалась. Даже уши закладывает. Единственное, что помогает мне ориентироваться в пространстве так это руки Пита, которые прижимают меня к его груди, и его голос, который тихо бубнит мне что-то успокаивающее. — Шаг, еще шаг. Пролет. Я здесь. Я рядом. Дыши через рот... Чума несет на руках Еву, а она, как рюкзак, трясется от страха, обнимая парня за шею тощими ручонками. Финник исчез из виду вместе с Энни, а в майку Джоанны вцепилась Вайресс, и Мейсон потащила Гайку за собой на буксире, матерясь и заходясь проклятиями. — Твою мать! — выругивается здоровенный военный, сбоку от нас и нагибается, чтобы достать истошно кричащую девочку лет семи, вжавшуюся в перила лестницы. Он перекидывает ее через плечо и спешит дальше, а Пит проталкивает меня вперед, чтобы я не застревала на месте. Они отключили лифты. Они даже подачу кислорода свели к минимуму. — Не обращай ни на кого внимания. Следи за шагами. Еще чуть-чуть... Послушно считаю в уме каждый пройденный метр, и вскоре давление людей на меня уменьшается. Мы, со всем беспорядочным потоком, выходим к толстенным свинцовым воротам, у которых уже стоят солдаты с винтовками и кричат команды двигаться дальше. Успокаивают. Оцепляют проход живым коридором. Где они раньше были, козлы? — Пит, — панически зову я сына пекаря, когда его руки покидают мою талию. — Я здесь, — он сжимает мою ладошку, обходит меня сбоку и тянет в направлении входа. — Я тебя оставлю ненадолго, а потом вернусь, хорошо? Я только проверю все ли здесь. Не спрашивая моего согласия парень убегает куда-то, будто знает куда, а я, просто чисто логически, поворачиваю в другую сторону, чтобы найти свою семью. Мне нужно найти Прим. И Маму. И всех. Я должна убедиться. Ноги, словно ватные. В ангаре народ успокаивается, гражданские распределяются по всей территории и никто никого не замечает. Но оттого, что я предоставлена сама себе — на меня начинает волнами накатывать ощущение, которое я испытывала в шахтах. Это как инстинкт. Если эта тревога не учебная, то вскоре начнется бомбежка, а это означает огонь... Огонь в шахте не предвещает ничего хорошего. Это всегда смерть. А я в стальном ящике, глубоко под землей, и если мы бежали сюда сколько... Пять минут? Сорок? Вечность? То мне никогда отсюда не выбраться. Познакомься, Китнисс. Твоя усыпальня. Склеп. Ты в последнем приюте. Темные стены, низкий потолок, ряды казарменных коек, ниши в стенах для больших семей, площадки под хозяйственные блоки и кухню. И еще один выход, на том конце бункера, где сейчас происходит, ровным счетом, то же самое. Возможно там сейчас тоже стоит девушка, которую оставили наедине со своими самыми страшными кошмарами. Надо отвлечься. Все это на меня давит, спрессовывает. Подумай о чем-то другом... Там, наверху, во время охоты светило солнце. Дул свежий ветер, пропитанный гарью, журчала речушка и еловые иголки терлись друг об друга с тихим шарканьем, присущем только хвойному бору. Сырая земля. Синее полотно небосвода. Что может быть прекрасней? Снег? Дождь? Зной? Природа подарила нам все грани сущего, а здесь только бетон. Бетон, железо и свора псов войны, взращенных на синтетических продуктах и дисциплине. Что я здесь делаю? Почему меня здесь похоронили заживо? Я не... — Прим! — кричу я, завидев светлые косы посреди столпотворения медиков. Девочка разворачивается и через секунду ныряет ко мне в руки. — Слава богу, — сжимаю я хрупкие плечи ребенка. — Слава богу... — Мама здесь, и Хейзел с детьми, — сестра отстраняется. — Где Пит? — Здесь, здесь. Все хорошо. — Я видела вашего ментора с капитолийкой и еще практически всех победителей. Тут отсеки пронумерованы, как наши, и еще чуть подальше пункт выдачи постельного белья и сухого пайка. Ты в порядке? Китнисс, у тебя зрачки на всю радужку. — Нет, все хорошо. Хорошо, — вру я, понимая, что я совсем не в порядке. У меня перед глазами круги, а в уши будто воды залили. Стальной скрип разносится по пространству, и я, краем глаза, замечаю что-то странное. Так как из любой точки здесь просматривается выход, то угол железной двери привлекает мое внимание. Он отстранился от стены. И едет. Движется. Лавочка закрыта. Они решили захлопнуть крышку гроба. Всё. Мне дышать нечем. Что делать? Отпускаю сестру и иду, каким-то прогулочным шагом до места, где сейчас творится полное безумие. Огнеупорные ворота медленно сближаются и возникает сильнейшая давка. Гвалт. Кажется, люди просто сходят с ума, потому что я вижу мужчину, который локтем ударяет в лицо женщину и начинает перелезать через впереди бегущего паренька, подминая его под своим весом. Военные стоят не зная, что им делать, а Эван Шеппард растерянно смотрит по сторонам в надежде найти хотя бы кого-нибудь из начальства. — Не стойте, кретины! Затаскивайте их! Подгоняйте! Еще несколько женщин включая меня просто застывают на месте, смотря как этот клубок из людей старается распутаться. Пожилая тетечка за моей спиной верещит и причитает, что она не может найти племянницу. Светлые макушки проплывают мимо, и я вижу Пита Мелларка, пытающегося что-то настойчиво потребовать у Эвана, но командир, видимо сейчас самый старший по званию, медлит. Или просто не может помочь. Он не очень ловко извиняется. Машет руками своим подчиненным. Свистит. Бросается на подмогу, а тем временем ларчик захлопывается все больше. Народ топчется друг у друга по головам. Так не может быть. Это все неправда... Взрыв. Я слышу его и понимаю, что это он, всего лишь за секунду как это понимают все остальные. Приходится даже отступить, чтобы не оказаться задавленной. Дамбу прорывает. Это паника. Сирена разрывает воздух, а пол дрожит так, что удерживать на нем равновесие становится трудно. Какая-то девочка плачет рядом. Гулко так. С надрывом... А я смотрю, как Пит бежит в сторону закрывающихся ставней и тоже подключается к работе, вытаскивая из под ног бешеной толпы тех, кому не посчастливилось оказаться на своих двоих. И Рик, и Вилл здесь. Все мужчины, находящиеся в зоны видимости начинают помогать, но ворота плавно съезжаются и, кажется, я сейчас вижу, как отчаяние отражается в глазах тех, кто по ту сторону бомбоубежища. Гейла. Ох, нет... Я вижу Гейла, который держит на руках русоволосую девушку и из последних сил старается пробраться внутрь, но ему не дают это сделать, и буквально ощущаю, что он вот-вот рухнет сам под натиском кипящей в панике толпы. Эван ныряет в самую гущу и, как нож в масло, просачивается через плотно утрамбованные тела, начиная с обратной стороны ставней вбрасывать внутрь ангара женщин, парней, детей, Гейла, кого угодно, а я вдруг осознаю, что ему времени не хватит выбраться. Его теперь со всех сторон прижимают и из-за давки не дают даже шевельнуться. Крики, ор, слезы, мольбы. Я не понимаю, что происходит. Пристрелите их. Их всех. Немедленно. Вытащите его. Эван, миленький, брось их... Брось их всех. Хоторн валится к стене, прижимая к себе свою ношу. Рик в кровь сдирает кулаки, протаскивая по полу обмякшее тело темнокожего мужчины в возрасте. Вилл на пару с еще одним военным, как мешки с мукой, закидывает в ангар всех, кто попадается под руку. А я вдруг замечаю светлые кудри ребенка, лезущего между сапог военных через узкий проход, который сужается с каждой секундой все больше. И срываюсь с места. Мгновение, и я уже чувствую, как по мне дубасят со всех сторон люди, которым совершенно не интересно для чего я здесь. В скулу прилетает удар чьим-то коленом, но я тяну руку к мальчишке, который вот-вот уже покажется и, как только маленькие пальчики оказываются в моей ладони, я дергаю парня так, что наверно вырываю ему плечо с корнем, но он не хнычет, он вцепляется в мою шею, а я чувствую, как Пит отпихивает меня подальше и кричит, чтобы я убиралась отсюда. — Эван! — вою я, пытаясь привлечь внимание хотя бы кого-нибудь и одновременно глажу по спине мальчишку, что сидит у меня на руках. Не знаю зачем вою. Не знаю зачем глажу. Утешаю? Что я могу сделать? Все кончено. Мелларк младший быстро соображает, что расстояние между воротами в три человека максимум. И делает страшное. Он выкручивает шею какому-то мужику, который лезет впереди всех, и кидается в толпу, но через миг выныривает, за грудки отшвыривая от себя Эвана Шеппарда, а я слышу, как трещит металл на протезе победителя, потому что он секунда в секунду успевает вылезти так, чтобы ему не зажало всю конструкцию. А потом он падет без сил. Прямо на друга. И они оба тяжело дышат, пока ворота не фиксируются, и поршни не выпускают клубы дыма. Я даже через сталь слышу, как кричат те кто остались по ту сторону. Кричат и бьют в глухой лист железа. Безнадежно. Никто не откроет. Никого нет дома... То что происходит дальше я запоминаю плохо, потому что нахожусь в шаге от того, чтобы потерять сознание. Все мое естество в ужасе. Люди долбятся в свинцовые ворота. Военные стреляют в воздух, чтобы прекратить это безумие. Эван плачет, свернувшись калачиком на полу. Пита пытаются привести в сознание братья. Кто-то вырвает у меня из рук ребенка. Легкие ладошки тянут меня назад за ткань робы, и я безвольно плетусь вслед за светловолосой девочкой с двумя косичками, которая уводит меня все дальше от столпотворения. Прим усаживает меня на разобранную кровать, помогает лечь, накрывает одеялом с головой и устраивается рядом, растирая между своих ладоней мои ледяные руки. Я даже взрывов не слышала. Точнее слышала, но словно через толщу песка. Ощущала, как трясется земля, хотя я сама тряслась не меньше. Пыталась вырвать у себя из памяти эти картинки. Эти бешеные человеческие глаза, как у зверей бегущих от лесного пожара. Эти оскалы. Хрипящие и булькающие стоны из их поломанных грудных клеток. И это в военном дистрикте, привыкшем соблюдать дисциплину. Что же творится в других местах во время этой проклятой революции? Господи боже... Прим немного погодя уходит. Извиняется, но я ее отпускаю. Мне не нужна помощь сейчас. Я в стальном ящике, под землей. Глубоко — глубоко. В безопасности. В полной безопасности. В полнейшей. — Китнисс... — звучит обеспокоенный голос Пита, и я срываю с себя одеяло, чтобы тот час оказаться в крепких руках и вжаться в родное тепло. Пришел. Вернулся. Опять... — Ты ударилась. Дай посмотрю. Парень насильно отдирает меня от себя и разглядывает мою скулу. Трогает пальцами очень аккуратно, но я цыкаю, потому что по коже проходится неприятный импульс. Больно. И горячо. Я все еще холодная как труп. — Иди сюда. Сын пекаря забирается обратно на койку и прижимает меня к себе ближе. Он укрывает нас одеялом и через несколько минут, на смену ступора, приходит дикая тряска. Я чувствую, как начинает покалывать каждый нерв. Даже зубы болят от того, что тепло возвращаться в мое тело. Пит горячий, как всегда. От него согреваешься быстрее, чем от печки, но все равно мне кажется, что время тянется слишком долго. Я отмираю. Смягчаюсь постепенно. Едва заметно. По капле. Уже проще дышать. Уже не так страшно... Юноша берет мои ладошки и просовывает к себе под кофту. А потом стены скрипят от еще одного взрыва бомбы. Такой глухой стук, как плошкой о цинковое ведро с ключевой водой. Звук вибрирует и проходится между рядами казарменных коек, а дальше шипит, как помехи и сходит на нет. — Теплее? — пытается отвлечь меня говорящая грелка. — Еще как, — несмело улыбаюсь я. — Как Эван? — Оклемался. Все вроде оклемались. И я тоже. Тоже? — Вся семья здесь? — Вся. — Хорошо, — утыкаюсь в ключицу парня и вдыхаю запах мыла. Вкусно. Он всегда вкусно пахнет. Я успокоилась? Еще один взрыв, но не такой сильный. Словно издалека и очень-очень высоко над нами. Он только едва проносится по потолку, и все снова погружается в тишину. Сердце Пита на секунду пропускает удар, а потом опять стучит о ребра и меня этот звук возвращает к реальности. Немного. Убаюкивает. Все хорошо. Слышишь? Рядом человек. — Это не одно и то же, Китнисс. Это не шахта. — Знаю... Теплые руки обволакивают меня коконом, светлая челка парня щекочет нос, а он сам иногда так тяжело дышит, что я невольно начинаю его тормошить уличая в этом обыкновенную сонливость. И потихоньку-помаленьку все уходит. Я словно сбрасываю с себя тяжелый груз и остается только тепло рядом. И ласка. И надежные плечи. Сын пекаря снова стеной отгораживает меня от внешнего мира, не позволяя ничему дурному пробраться в те жалкие метры на которых мы ютимся. Позвоночник расслабляется. Кровь расходится по жилам. Даже в затылке больше не свербит. Мне легче. Точно. Вдох. Выдох. Легче. Мы почти засыпаем, когда слышится мелкий топот по полу где-то рядом. Я разворачиваюсь и в упор встречаюсь с двумя большущими зелеными глазами, обрамленными густыми ресницами. Золотые кудряшки. Этот тот ребенок, которого я вытащила. Маленький. Ростом с трёхлетку. Смущается, когда видит Пита и заводит руки за спину, а я привстаю и хочу поздороваться, но мальчик быстро кладет рядом со мной яблоко и убегает. Это его "спасибо". — У меня конкурент, — бурчит Мелларк, беспардонно забирая яблоко и надкусывая его. Снова голодный? Бездонная прорва, а не парень. Или он меня просто снова отвлечь старается? — Это мне, — возмущаюсь я, а Пит нелепо жмет плечами, но фрукт не отдает. — Я ревную. Должен же я чем-то заедать переживания? Дурость какая. — Ладно, ешь. Что делать, если все родные это мальчика остались снаружи? У него больше нет дома? О нем позаботятся? Я же ничего не могу сделать. На самом деле детей в Тринадцатом очень мало, если не считать беженцев из моего дистрикта. Вайресс говорила, что всех подкосила какая-то эпидемия и среди умерших был даже ребенок Альмы Койн, после чего женщина на многие годы ушла в себя, а со временем ожесточилась и сконцентрировалась только на работе. Значит этот мальчик пережил страшные времена или же родился после. Я же не могу оставить его одного? Со мной что-то не то. Почему я такая стала? Даже Брайана Свана жалела, хотя где же он... Он спасся? Здесь? Нужно засыпать, а то сожру себя живьем с этими мечущимися мыслями. В какой-то момент, когда Мелларк доедает яблоко он устраивается поудобней и даже перекладывает меня к стенке, чтобы спать с краю, не потому что он любит так, а потому что я все равно отпихну его рано или поздно. Это так странно на самом деле. Мы друг другу никто, а засыпать и просыпаться научились вместе и при чем делаем это каждый раз, как только выдается удобный случай. Мне кажется, это такой способ поддержки или же возможность молчать, ничего не объясняя. Нам уютно вдвоем и я другого слова даже не могу подобрать, потому что где бы не находились: в роскошных капитолийских апартаментах или на жесткой койке бункера — нам уютно.

***

Пит гладит меня по волосам и во всю сопит над ухом, а мне начинает становиться жарко и я мечусь в этих сантиметрах: то откатываясь от парня, чтобы остыть, то вновь возвращаясь, потому что не хочу находится далеко. В одном из таких путешествий я, кажется, забираюсь прямо на победителя и это положение меня вполне устраивает какое-то время, пока меня не целуют в шею. Потом еще раз. Я чувствую мужскую ладонь у себя на пояснице и открываю глаза, чуть отстраняясь от Пита. Все именно так, как я и думала. Я прямо на нем. В не самой целомудренной позе и голубые омуты уже начинает заливать штормом. — Пит, — пробую я хоть как-то объяснить неловкую ситуацию... — Я понял, понял. Просто не удержался. Прости. Отсаживаюсь. Пит принимает вертикальное положение и ерошит вихры на затылке, творя у себя на голове просто катастрофу. Хочу его подбодрить и сказать, что я совсем не против его поцелуев, но нас отвлекают, будто выжидали, когда мы проснемся: — Китнисс Эвердин? — в отсек зашла невысокая девушка в мундире и с кипой бумаг за пазухой. — Вас приказано сопроводить в штаб. И вас, — кивает она Мелларку. Вызывают. Приказ. Не слишком добрые перспективы... Наскоро собираемся и через несколько минут мы уже заходим в импровизированный штаб, завешанный брезентом и камуфляжной сеткой, а внутри нас встречают практически все победители и те, кто к ним приближен. Хеймитч беседует с Плутархом, Альма Койн следит за телеметрией на радарах, а министр обороны обводит собравшихся взглядом и, убедившись, что все на месте — выходит в центр. Это все неспроста. Мамочки собрали своих детишек на воспитательную беседу. Чума, Боро, Джоанна, Финник с Энни, Бити, Вайресс и даже Эффи здесь. Только выглядит по-другому. Матерь божья, да она без парика. Блондинка... — Рада видеть всех вас здесь, — начинает женщина в бежевом брючном костюме, добираясь до центра полукруга из людей. — Меня зовут Уна Олдридж, я — министр обороны Капитолия и о, да... Всегда мечтала это сказать. Я доброволец. Считаю своим долгом отчитаться перед вами за свое поведение. Вы вправе винить меня в смертях своих близких и даже в том, что сейчас происходит снаружи этого бункера, но от вас не требуется большой любви ко мне. Я ее попросту не заслуживаю. Просто иногда, а вы это знаете лучше остальных, приходится заключать союзы ради выживания. Обещаю, что после окончания этой войны я точно так же, как и каждый из вас пойду под трибунал, и суд назначит мне меру наказания за совершенные мной преступления. Хотя я не только убивала, но и спасала... — Зачем вы нам помогаете? — спрашивает Боро. — Не вам, — поджимает губы женщина. — Вас, так же как и меня, можно приставить к стенке и расстрелять без зазрения совести. Есть вещи куда важнее нас, господа. Пит интуитивно задвигает меня за спину, а я прижимаюсь щекой к теплой лопатке, просто ожидая продолжения этого представления. Это так скучно. Мы слушаем от наших хозяев уверения, что они свои ребята, снизошедшие до фривольного разговора, хотя на самом деле здесь попахивает будущим ультиматумом. Пускай переходят к делу. — Вы тридцать пять лет служили Кориолану Сноу, — подает голос девушка рядом со мной, чье имя я не знаю. — Как вам можно верить? — Тридцать семь, если точнее. И поэтому могу быть вам полезна. Президент умирает, — улыбается министр обороны. — Забавно, правда? Ведь это не решит наших проблем... Снова земля содрогается от упавшей на дистрикт бомбы и свинцовые стены гулко стонут от разрастающейся температуры. Все смотрят по сторонам. Я мельком поглядываю на радиометр, потому что самое страшное — если попадут в реактор. Только Уна даже ухом не ведет. — У них бронебойных снарядов меньше, чем вас в этой комнате, а глубинные мы почти все разминировали перед отбытием. Расслабьтесь. Это над землей. Просто хлопушки. — Снаружи люди, — не выдерживаю я холодности этой женщины. — Снаружи, внутри, по всему Панему. Хочешь поменяться с ними местами? — не получив от меня никакого ответа Уна продолжает: — Собственно, ради этого я вас всех и собрала. Как только капитолийская армия выдохнется нам придется действовать очень быстро. Второй дистрикт забаррикадировался у себя в шахтах. Не от нас. От обеих сторон. А дорога к столице лежит через них, так что придется либо расчищать, либо договариваться. Но самое страшное нас ждет в Капитолии. И поэтому сейчас нас бомбят. Скорее всего распорядители уже мертвы, так как камеры каземат расположены не слишком глубоко. Лично меня напрягает слово "нас", ведь я уже практически не разбираю кому верить в этой карусели многолетней лжи. — Распорядители? При чем здесь распорядители и столица? — интересуется Джоанна Мейсон. — Все, что находиться вокруг дворца усеяно ловушками наподобие тех, что организовывают на Арене игр. Там шага нельзя сделать, чтобы тебя не пошинковало в салат. И придумывалось это годами, записываясь на носители только в виде концептов, так что у нас есть лишь примерные карты и боюсь они настолько не точны, что легче взорвать к чертям весь западный пласт Панема. — Артиллерия — бог войны, — гладит усы высокий военный и заискивающе смотрит на своего командира. — Мы зачистим дорогу до дворца и дальше, как в детской игре с захватом флага. Переступите через порог овального кабинета — и все. Считайте, война закончилась. — Это же сколько людей погибнет? — шепчет Пит. — Вы сдурели? Они же ни в чем ни виноваты... — Как же вам донести, — устало выдыхает мисс Олдридж смотря на Альму Койн, которая прихлебывает из кружки кофе. — Попробуй ты. Лидер сопротивления улыбается краешками губ и тоже выходит вперед, оглядывая каждого кому предстоит объяснить, что жизни сотни на войне не стоят ничего против жизней тысячи под мирным небом. — Мы победим, — вышколено декламирует Альма Койн. — С помощью победителей.