Излом твоего плеча

— Это что? — спрашивает светловолосый мальчик, дотягиваясь ручкой до большой голубой бабочки, но его пальчики проходят сквозь голограммные крылья, и он хмурится. — Это мотылек, — начинает Пит. — Насекомое. Они рождаются из куколок гусениц и пьют нектар из цветов. — Гусеницы? Нектар? Что это? Я грустно смотрю сыну пекаря в глаза и понимаю, что нам никак не объяснить такие простые вещи тому, кто за всю свою, пускай и короткую, жизнь никогда не видел солнечного света. "Ио" уже несколько часов работает во благо образования, и Тобиас успел посмотреть практически все уголки Панема, но для него это все равно, что экран телевизора, где он тоже видел другие дистрикты и других людей. Картинка, не более. Он не представляет себе масштаб планеты или, к примеру, ему совсем не знакомы чувства привязки к какому-то месту, кроме этого. Хотя и у него есть чему поучиться. За четыре года малыш привык к бомбардировкам, и это стало его реальностью. Вся эта еда, эти стены из арматуры и бетона... Это его мир. Маленький, замкнутый и страшный, но он не боится. В отличии от нас с Питом, для него это все обычное дело. У Тобиаса была бабушка, которая давно готовила внука к тому, что она может его оставить, и в этот раз все именно так и вышло. Она отправила его вперед, а сама не успела к закрытию дверей бункера. Ребенок не спрашивал про нее, но я видела, как он ее искал иногда среди проходящих мимо людей, и в такие моменты у меня болело все мое естество. Он будет искать нас, если мы не вернемся... Вот так просто. Хоть свищи, хоть на Луну вой, он снова однажды окажется совсем один. Возможно... Не знаю... Будь готова к тому, что ты уйдешь. Ты должна быть готова. Пит отвлекает мальчика, чем может, пока я плаваю где-то далеко в своих размышлениях. Трава вокруг едва колышется от небольшого ветерка, гуляющего по искусственной долине, солнце скатывается по небосклону, уже задевая своим оранжевым диском верхушки деревьев вдалеке, а по бирюзовому небу плывут белоснежные облачка различной формы. И я придумываю игру на подобии той, в которую я когда-то играла с Прим. Просто нужно фантазировать о том, на что похожа каждая тучка. Выбор у нас небольшой из-за скудности знаний малыша, поэтому вскоре над нами начинают проплывать рогалики с повидлом, старые башмаки, шапочки медсестер, пуговицы и даже прическа надсмотрщицы детской комнаты. А я вижу совсем иные вещи. Совсем. Косы сестры, мамино свадебное платье с атласным бантом, муфточку Мадж Андерси из кролика, на которую ходили смотреть все дети из школы. Для меня в небесах ластятся к лазурному полотну красивые вещи, добрые, светлые и такие теплые, выуженные из самых сокровенных уголков сознания. Те, которые состряпали наш с Питом маленький мир, и будут жить в нем вечно. Даже после нашей смерти все это останется на просторе небосвода. И мы тоже. Когда-нибудь Тобиас увидит в настоящих облаках наши лица. Когда-нибудь... Не сейчас. Перед тем, как нас выпустить из бункера, лидер сопротивления объявил по громкой связи о потерях дистрикта и назвал имена тех, кто оказался по ту сторону стальных ворот. Это были те, кто жили на верхних уровнях, ведь гермозатворы было приказано привести в действие раньше срока. Если быть точными, то включая распорядителей в ночь бомбардировки погибло сто сорок три человека. Кислород, сниженный до минимума, выгорел из-за попавшей в воздухозаборники бомбы. Примесь, используемая под землей для дыхания, воспламенилась за долю секунды, сжигая легкие людей, как рисовую бумагу, так что скорее всего никто не мучился. Взорвалась бойлерная. Нарушилась конструкция западного коридора на верхних ярусах и полностью стерлось с лица Земли казарменное крыло вместе с системой противоракетной обороны, находившейся ровно над ней. Глубинные бомбы и правда не применялись в этом бою. Уничтожив главную цель, Капитолий просто нагонял на армию сопротивления жути, точечно ударяя по поверхности и заставляя отсиживаться на глубине. То ли он давал себе на что-то время. То ли просто изматывал нас всех. Неясно. Ясно, что впереди мятежников ждет крещендо всей этой оперной партии. Апогей этой хитросплетенной стратегии. Финальный аккорд в реквиеме революции. И первая скрипка достанется каждому из нас. У нас есть всего лишь неделя, чтобы насладиться последними часами существования. Всего неделя, и я предпочитаю ее проводить в компании этих двух мужчин. Ребенок устраивается на полу между нами с Питом, а я начинаю чувствовать, как золотистые кудри Тобиаса щекочут мне щеку. Рука победителя находит мою руку, и мы так лежим, смотря на сменяющиеся пейзажи, будто действительно сейчас находимся не здесь, не в Тринадцатом. Но все когда-то заканчивается. — Что у тебя в расписании? — Явка на кухню. Моя семья здесь единственная, кто умеет обращаться с настоящими продуктами, — улыбается юноша, а я смотрю на свое запястье и понимаю, что у меня свободное время как раз после обеда. — Ты нашла Гейла? Я видел его с Бити в отделе. Нет, не нашла. Когда я заходила туда, то мне сказали, что охотник еще не появлялся на работе. Где его все время носит? — Он все равно явится на свадьбу, так что можно не переживать, — вздыхаю я и торопливо добавляю: — Можно мне с тобой? Я не знаю, чем себя еще занять. Совместный обмен опытом. Может быть, я научусь хоть что-нибудь готовить, кроме рагу. Сын пекаря кивает, а Тобиас, кажется, начинает равномерно сопеть около уха юноши, и мы решаем отнести его ко мне в отсек, чтобы уложить. Мы все устали. Уже очень давно вымотались и желали забыться. Каждый житель этого дистрикта сейчас находился в небольшом оцепенении от случившей бомбардировки, сильнейшей, как нам сказали, за семьдесят с лишним лет. Поэтому правительство решило разрядить обстановку и разорвать этот бесконечный круг изнеможения — праздником. Финник и Энни не имели возможности сочетаться браком до этого момента. Не было ни времени, ни средств, ни разрешения от президента. Зато сейчас Плутарх Хэвенсби решил, что это будет замечательным поводом расслабиться, как простым людям, так и тем, кто привык организовывать всяческие мероприятия, а так же он решил, что будет здорово снять еще несколько роликов для Панема. Мне это все не нравилось. Для Двенадцатого свадьба — таинство двух людей. Мы не привыкли шумно справлять скудные застолья, угольный дистрикт тихо повторяет клятвы перед огнем, деля между супругами общий хлеб. И в этом гораздо больше красоты, чем в шелковых тряпках и атласных драпировках. Эффи, конечно же, взяла на себя подготовку подруг невесты, в состав которых вошла и я, ведь Энни скромно попросила меня не отказывать ей и просто потерпеть. Хеймитч же главенствовал среди друзей жениха, и в шкафу ментора уже висели самые приличные рубашки для них, собранные со всех концов Тринадцатого. Команда подготовки, шпионы, жившие много лет в столице и перенявшие некоторые привычки капитолийцев, даже Эван — все они взбодрились, когда услышали о предстоящем веселье. Питу же досталась готовка свадебного торта, его отцу — закусок, а Бити Литье вместо дел, прямо сейчас соображал установку экранов в желоб и придумывал различные комбинации освещения под различные этапы церемонии. Дойдя до моего отсека, Пит опустил Тобиаса на койку и укрыл одеялом, пообещав, что принесет ему с работы мотыльков из марципана, а я хотела было уже развернуться, но ребенок позвал меня обратно и попросил нагнуться. Я думала он хочет мне что-то сказать, но малыш трогательно чмокнул меня в щеку и сказал, что будет послушно ждать моего возвращения. Меня ждать. На душе опять заскреблось, и я с упавшим на желудок сердцем оторвалась от маленького человечка, пахнущего ромашковым чаем. — Ты думаешь все это закончится со смертью президента? — с тоской смотря в голубые омуты, я прижалась виском к прохладной стенке кабины лифта и тяжело вздохнула. — Пойми, я стараюсь не думать даже о следующем рассвете. Это означает "нет". В любом случае, проблемы принято решать по мере их поступления, поэтому в мою голову пробирались только мысли о будущем штурме, в котором мне предстояло принять участие. Вопросы терзали меня, хотя ответы на них были слишком очевидны, чтобы их озвучивать. Мне придется убивать людей. Придется столкнуться со смертью. Возможно, самой придется распрощаться с жизнью и больше никогда ни о чем не беспокоиться. Оставим ли мы после себя лучший мир для Тобиаса? Не знаю. Боюсь, что каждый, кто ступит в послевоенное время, найдет в чем упрекнуть эту революцию и наши лица, что светятся все время на телеэкранах. Засунув руку в карман, я нащупала бумажного журавлика, подаренного мне ребенком, и чуть подуспокоилась. Пит приобнял меня за плечи, и мы вышли на этаж столовой, направляясь не в общий зал, а в стальные двери кухни, где помещение уже кипело от работы. Люди в светлых фартуках мыли посуду, смеялись, раскладывали еду по лоткам, вывозили стеллажи, которыми нас, с сыном пекаря, чуть не сшибли, уворачиваясь от пробегающей мимо тетечки с подносами, а издалека нас позвал голос отца Пита, что уже во всю командовал около дальних столов заваленных кулинарными изысками Двенадцатого. Тут и завертушки с мясом, и тарталетки, и даже кремю, которое я в своей жизни еще ни разу не ела из-за достаточно крупного ценника. Боб Мелларк порылся в разложенных корзиночках и протянул нам с победителем две сырные булочки, теплые и хрустящие от своей крышесносительной свежести. — Вам туда, — мужчина указал рукой на небольшую дверцу и улыбнулся. — Печи электрические, так что ставь температуру выше, и еще они не достали сгущенное молоко, только какой-то порошок с инструкцией, но за его качество я не возьмусь отвечать, поэтому попробуй для начала немного сварганить, а потом решим, может обойдемся миндальной крошкой. — Ты сколько уже здесь? — хмурится Пит, смотря на отца как-то очень строго. — С утра. Иди давай. Яйца курицу не учат. Юноша усмехается и уводит меня в ту комнату, что ему выделили. Небольшое помещение с тремя огромными железными ящиками, круглым стальным столом посередине и полками с различными продуктами и инструментами для приготовления еды. — О чем это вы? — спрашиваю я Пита, который подбирается к пластиковым ящичкам, в которых ровными рядами лежат плоские пакетики с яркими этикетками. — У него сердце больное. Даже не знаю, лечит его эта кутерьма или калечит. Я начинаю поедать булочку и размышлять насчет слов парня. Его отец всегда казался мне сильным, и даже мысли насчет того, что он может заболеть, у меня не возникало, но все же: он не молод, а среди мужчин нашего дистрикта не редкость различная хворь из-за тяжкого труда, поэтому и пекарь, видимо, стал не исключением. Но все же он любит свою работу. Очень любит и, возможно, Пит прав, тут палка о двух концах. Без своего поприща он загнется быстрее, хотя сердце... Неужели у них не было средств на лечение? Мне всегда казалось, что их семья обеспеченная. — Бездельничать будешь или поможешь? — Мелларк расставляет на столешнице какие-то миски и начинает высыпать туда из пакетиков белесый порошок, на что я заглатываю последний кусочек сырной булочки и спешу к нему, чтобы следовать указаниям маэстро. — Я за молоком, а потом ты будешь это мешать, пока все не растворится, ладно? Только не шкрябай по стенкам венчиком, а то я становлюсь психованным. С удивлением обнаруживаю, что этот человек многолик и на кухне становится совершенно иным. Такой собранный. Напряженный. Знающий, что делает и какой результат хочет получить. Улыбаюсь и искоса подглядываю за тем, как суетится парень, пытаясь рассмотреть все, что предоставили ему в пользование на этот день. Он заглядывает везде, вытаскивает какие-то упаковки, коробочки, ложки, поварешки, доски, тубы. Брови сведены, челюсть сомкнута, ноздри раздуваются то ли от бешенства, то ли от паники. Мне он кажется смешным, и я тихо прыскаю, когда Пит появляется после недолгого отсутствия с мешком муки, бутылками молока, большими круглыми формами под мышкой и каким-то контейнером в зубах. Моего воодушевления юноша не разделяет, тем не менее в процессе приготовления выдает мне маленькую колбочку с жидкостью и говорит, что это самый важный ингредиент для бисквита, поэтому я без задней мысли все выпиваю, а у Мелларка, кажется, смех вырывается даже из ушей, когда я начинаю кашлять, как проклятая. — Что это? — хриплю я и обескураженно хлопаю глазами, растирая ладошкой саднящее горло. — Просто сидр, — надрывает живот шутник. — Только Хеймитчу не говори. Это алкоголь? Хорошо, что немного, и я, кажется, просто прогрелась изнутри. Вроде нормально все. Я умру? В общем, через какое-то время я все еще живая и размешиваю крем уже до воздушной текстуры, да так, что у меня затекает предплечье, а Пит, разложив все формы и наполнив их бумажными листами для выпечки — выливает заранее приготовленное тесто и смотрит, чтобы оно равномерно растеклось внутри емкостей. Пара подходов и будущие коржи в печах, а парень на корточках пытается разобраться с кнопками управления техникой. — Ну, с богом, — шепчет он, печи начинают жужжать, а я замираю, уличая в этих звуках опасность. Не люблю все эти штуки. Они тоже взрываются. Пит подходит ко мне, забирает у меня миску, берет мою руку, макает в крем, и через секунду мой пальчик оказывается у него во рту. Веки юноши закрываются, и он блаженно улыбается, видимо, решая, что эта синтетика весьма неплоха. Я одергиваю кисть и щелкаю по носу все еще ухмыляющегося, но уже расслабленного сына пекаря. — Нравится? — саркастически интересуюсь я. — Попробуй, — юноша приближается и очень напористо целует меня так, что я чувствую приторный привкус у него на языке. — Хотя с тобой гораздо вкуснее. Ты сладкая... Чувствую, что нога делает шаг назад, а кожу щиплет от взявшихся из ниоткуда мурашек. Упираюсь пятой точкой в столешницу, она чуть дребезжит, а Пит снова настигает меня, приподнимая и усаживая на гладкую поверхность. — Попалась, — по-доброму шепчет он, улыбаясь только одним уголком рта, и я вижу всего лишь одну ямочку на щеке. — Что ты делаешь? — Ничего, — разводит ладони в стороны сын пекаря. — Мне нравится тебя смущать. Видимо, это он так развлекается, хотя, почему бы и нет? Когда жить, если не сейчас? Кто знает, сколько нам еще осталось... Завожу руку за спину, собираю горсть оставшейся муки после готовки, и, придвинувшись ближе к парню, медленно сыплю ему все это на голову под его задорный смех. Он даже не отшатывается. Просто смеется, пока его золотые реснички не покрывает белая пудра, словно иней. — Мне тебя тоже, — кривлю губы, и, не получая должного эффекта, начинаю растирать порошок по щекам снеговика, делая катастрофу более масштабной. Мелларк прислоняется своим лбом к моему, вздыхает, трется своим носом об мой, а я уже не хочу шалить, просто глажу острые скулы, наслаждаюсь гладкостью, перехожу к шее и когда пальчики дотрагиваются до яремной вены — парень вздрагивает, отстраняясь. Не оставляя на лице Пита ни единого местечка без следов муки, я наблюдаю, как его губы растягиваются в улыбке, а руки начинают аккуратно стягивать с моего плеча край майки. Зачем? Одна лямка падает. Вторая. Юноша целует открывшуюся кожу и, кажется, каждый нерв под ней начинает стонать от удовольствия. Для чего? Один поцелуй. Второй. Сколько же их... Немного приблизившись к шее цепочкой покусываний, победитель надавливает ладонями на мою поясницу, и я выгибаюсь ему на встречу, обхватывая талию юноши ногами. — Ты меня испачкала, — шепчет Мелларк и мне за шиворот сыпется сахарная пудра из пакета. — Теперь моя очередь. Помыться можно и вместе... Шумно выдыхаю из легких разрозненный воздух, но Пит не дает мне испугаться, впиваясь в мои губы поцелуем, и я теряюсь на секунду понимая, что ничего вкуснее, чем он, нам все равно не приготовить. Кровь приливает к лицу, его дрожащие пальцы подцепляют край майки, и она ползет вверх по моему животу, а его ладони остаются там, на коже, пробуждая во мне настоящий, разрастающийся, терпкий пожар, где-то в самом центре солнечного сплетения... Придвинувшись ближе, начинаю цепляться за плечи юноши, будто подо мной вдруг сейчас начнет проваливаться пол, и он единственное, что удержит меня в равновесии. Шум в голове не мешает мне услышать хриплый рык из груди Пита. Что-то со звоном падает на пол от моего неуклюжего локтя, отстранившегося от ребер, когда парень до боли стискивает мою талию, приподнимая меня и опуская над столешницей. Целует подбородок. Кусает нежную кожу шеи. Спускается ниже, своими губами вытаскивая из меня те ощущения, которых я доселе не знала. Пит доходит до груди, вдыхая мой запах, и когда упирается носом в уже покалывающую вершинку соска, то затихает и поднимает глаза, а я вижу, как в них лазурное небо затянули темные тучи желания. Настоящего. Не мальчишеского. Осознанного... Подчиняюсь его руке скользнувшей от пояснице к моей шее и обратно, выгибаюсь до тянущей боли внизу живота, шиплю, когда победитель прикусывает зубами чувствительную часть груди через ткань, и, кажется, я что-то такое говорю, чего сама не могу разобрать. Медленно, словно любуясь, Пит начинает то обводить языком все изгибы оголенной кожи, но не снимает эти жалкие тряпки до конца, будто растягивая и без того уже тянущееся, как патока, наслаждение. Кажется, я слишком вцепляюсь в его светлые волосы пальцами, путаюсь в них, но не для того, чтобы отстранить от себя парня, а наоборот. Мне мало. Мне страшно. Мне... Мое... Нетерпеливо поднимаю к себе любимое лицо и целую так, что не хватает дыхания на двоих, до жжения в легких, стараясь насытиться, заглушить этот голод. Кое-как нахожу край футболки парня и начинаю ее стягивать, совсем не нежно, словно она мешает, будто она здесь лишняя. Проклятье. Футболка падает на пол. Господи боже... Пит глухо и тяжело смеется, придвигая меня ближе и позволяя почувствовать свое напряжение во всем теле. Мышцы как каменные, и их чуть подергивает мелкая судорога. На руках выступают вены, плечи вздымаются от тяжелого пульса, ударяющего меня через грудную клетку парня, а я пытаюсь отстраниться от воздуха, рвущегося наружу из его легких и горячим паром обдающего мой рот. Но чужой язык вдруг проходится по моему. Слегка. Дразня. Прося ласки. Это изводит. Я глажу ладошками рельеф торса, поднимаюсь до ключиц, перебираю по ним пальцами. Хочу успокоить. И его. И себя. Нас. Целую, льну ближе, хотя уже некуда. Заглядываю за завесу золотистой челки и вижу такие покорные, такие сдающиеся глаза в оправе густых светлых ресниц, в которых сейчас будто блестит рассветное солнце. Пит проводит ладошкой от моего колена, по бедру, вырисовывая ажурные узоры на талии и дальше к груди. Останавливается. Спускается ниже к животу , еще чуть ниже и где-то в глубине моего сознания вспыхивает аварийное освещение, но юноша ничего не делает больше. Соскальзывает к пояснице и сжимает ягодицу, просто подсаживая меня повыше. — Ты прожигаешь насквозь, Китнисс, — хрипит мужской голос. — Мне больно. — Терпи... — хочу еще что-то добавить, но отказываюсь в пользу еще одного поцелуя, еще одного стона рвущегося из груди парня, в пользу его рук, сминающих мою талию. Отказываюсь от всего лишь бы сейчас не отпускать, лишь бы не давать себе повод повернуть назад... Сняв меня со стола Пит рывком стягивает вниз ткань майки с моей груди, и я чувствую влажный поцелуй на соске. Чувствую как он стискивает зубами кожу, пробуя меня на вкус, и из горла звучит вой. Скуление. Сердце начинает стучать где-то в голове, и поэтому перед глазами растекаются слепые пятна, а Мелларк точками выдавливает из груди воздух и дрожащей рукой возвращает лямку на место. Я опускаю взгляд и вижу, что он просто из последних сил борется со зверем внутри уже терзающим его и рвущимся наружу. Своим зверем. Моим... Что же мы делаем... Глажу ладошкой затылок юноши, и он поднимает на меня свои шальные глаза. — Прости... — извиняюсь я за то, что потянула его за собой. — Прости меня... Сын пекаря начинает кивать и шумно вздыхает, усаживая меня обратно на стол и снова поправляя мою треклятую майку, будто она не в порядке. Быстро со всем справившись, он забирает с пола футболку и судорожно ее напяливает, судя по всему, шиворот навыворот, потому что я вижу пронумерованную этикетку на вороте, но Пита это практически не расстраивает. Он широкой ладошкой начинает сгребать с поверхности стола всю просыпанную муку вместе в пудрой, но этим наводит не порядок, а еще больший хаос, потому что повсюду начинают вихрем крутиться белесые облачка. — Вот черт, — видимо парень понимает, что дела плохи, он лохматит волосы, после чего опирается руками по обе стороны меня и закусывает губу. — Нужен тебе такой недоумок? — Нужен. — Черт! — резко приподнимает столешницу парень и снова бросает ее, на что я шатаюсь и глупо хлопаю глазами. — Что с тобой? Я, конечно, осознаю, что сейчас произошло, и мне бы в пору зарумяниться и дать деру, но почему-то совсем не хочется. Где-то внутри у меня даже сосет под ложечкой от того, что все случившееся приостановилось. Хотя нет. Неправильно, Китнисс. Это все неправильно. Так нельзя... Это все сидр? — Хочешь пить? — вдруг спрашивает победитель, подходя к крану с первым прихваченным стаканом, и наливает себе воды до краев, а потом всю выпивает за секунды, снова наливая, и, кажется, даже не ожидая от меня ответа. Он сначала хочет снова приложиться к стакану, а потом отставляет его и просовывает голову под струю воды и стоит так несколько секунд, пока все волосы не намокнут. Закручивает кран. Поднимается. Протирает глаза. И в два шага оказывается рядом, снова придвигая меня к себе, зацепляясь руками под моими коленками. Капельки скатываются по лицу юноши, падают на мои брюки, холодят кожу пальцев, когда я обеими руками притягиваю к себе лицо Пита и снова легко целую его в губы. — Остыл? — Смотря где... Вот я и зарумяниваюсь. Отстраняюсь под тихие смешки Мелларка и рассматриваю плитку на стене. Синяя. С какими-то крапинками или выемками. В общем, текстура не очень гладкая, скорее шершавая или даже пористая. Но чистая. Блестящая в свете белесых ламп. Наверное не слишком дорогая, может быть даже местного производства... О чем я думаю? Нельзя так, Китнисс. Так. Нельзя. Дзынь. Пузатый красный таймер начинает дребезжать около раковины, и Пит подходит, чтобы заткнуть его, а через минуту помещение уже заполняется жаром и запахом ванилина, потому что юноша открывает створки электрической печи... Рельефная спина. Чуть влажные золотые вихры на затылке. Эти руки тонкой деревянной палочкой проверяющие готовность коржей. Они убивали. Они спасали меня от страхов. Они такое вытворяют... На охоту мы с ним никогда не пойдем. Распугаем весь лес. Или сожжем его к чертовой матери...