Излом твоего плеча

Натягивая на изуродованное шрамом бедро шелк с драпировкой, я задумывалась о неуместности такого вида во время войны, бушующей у нас над головами. Мысли мои путались, сплетались и кружились вихрем вокруг светловолосого парня, который вчера чуть было не съел меня заживо в маленькой комнатке рядом с кухней. Ничего сверхъестественного не случилось, и когда теплота выветрилась из моей головы, мы уже просто болтали и лепили из свежего марципана разноцветных бабочек, которых потом преподнесли Тобиасу на радость. Торт, действительно, получился очень красивым, и я даже приложила к нему свою не слишком ловкую руку. Коржи, облитые чем-то светлым и тягучим, быстро превратились из пористой выпечки в многоярусную башню, а дальше Пит кистью разрисовывал полотно глазури изумрудными волнами и кобальтовыми гребешками. Дав мне в руки сахарные бисеринки жемчуга, маэстро приказал разложить их в хаотичном порядке, и через несколько минут торт засиял драгоценностями. Маленькие рыбки, лодочки, ракушки на импровизированном песке из молотого ореха — все это вскоре превратилось в произведение искусства, и я не могла поверить, что вижу перед собой шедевр, который даже есть было бы опрометчиво. Мне приходилось лицезреть в пекарне различные десерты. На них были цветы, шоколадные фигурки и даже карамельные кружева, но такого я не видела нигде, даже в столице. Пит довольно рассматривал каждый сантиметр своего творения и вскоре принялся намывать все, что понадобилось для его приготовления. Здесь я, конечно, оказалась более расторопной, и когда мы все домыли, то увезли торт в холодильную камеру, а дальше смущенно пожали друг другу руки, расходясь по своим делам и, видимо, желая немного побыть в одиночестве. Ночь прошла очень беспокойно. Тобиас вертелся, не давая мне окунуться в безвременье, сестра что-то бормотала, плавая в сновидениях, а мама и вовсе осталась в госпитале на сутки дольше положенного.С утра же нас разбудила Эффи Тринкет, по традиции начав с того, что сегодня важный-преважный день, и все должно быть грандиозно! Мама, вернувшаяся, чтобы нам помочь, сейчас заплетала мне волосы, Прим застегивала свое платье, одолженное у команды подготовки, а я все время теребила ткань своего наряда, ведь мне казалось, что у меня под кожей елозят муравьи, вызывая нервную чесотку. — Ты так похожа на отца, — я поднимаю испуганный взгляд и всматриваюсь в каждую черточку маминой мимики, пробуя различить на ее лице хоть тень печали от этого сравнения, но не нахожу. — Вот и он так на меня смотрел, когда кто-то вспоминал моих родителей. Боялся, что я сейчас нечаянно расстроюсь. — Твои родители поступили так, как позволила им совесть, и я бы не стала даже вспоминать их имена на твоем месте. Дело в том, что родители моей мамы были еще живы, когда отец погиб в шахте, но они нам не помогли. Они вычеркнули свою дочь из жизни, и им было совершенно наплевать, умрет она от голода, горя или бессердечия. Точно так же им было наплевать на нас с Прим. На родных внуков. Никогда я им этого не прощу... — Боюсь, не все так просто в этом мире, Китнисс. Мы не выбираем ни детей, ни родителей. Твой папа всегда говорил, что когда вы вырастите, то вас нужно будет отпустить, чтобы вы возвращались по доброй воле. Залечивать раны. Греться у очага. Просто лишний раз слышать, что вы кому-то нужны на своем жизненном пути. Но взрослые — те же дети. Они тоже иногда убегают из дома. Тоже путаются и совершают ошибки. И им тоже нужно тепло семейного очага порой... Мама простила свою семью, ведь когда они захворали, то попросили у нее помощи, и она помогла. До последнего дня она приходила в дом, в котором выросла, как медсестра и ухаживала за умирающими мамой и папой, которые иногда в забытьи под лекарствами даже не узнавали ее, но все равно про нее говорили. Плохо или хорошо — я не знаю. Но от своей семьи ей не доставалось ни монетки за оказанные услуги, и после их смерти мама не стала ни на что претендовать. — Зачем ты мне говоришь это все сейчас? Прим рассказала тебе об операции? — Я узнала раньше, — сухо сглатывает женщина, просовывая в мои локоны последнюю шпильку. — Ты похожа на своего отца чем-то. Но и на меня ты тоже похожа. Я же пошла куда глаза глядят, лишь бы быть рядом с любимым человеком... Она проецирует все происходящее на свою трагедию и поэтому молчаливо принимает каждый мой выбор без нравоучений. Бегло пройдясь ладошкой по холодной руке матери, я улыбнулась. Едва ли это могло распознаваться как ласка, да только сей жест все же смутил нас обеих. Встав и расправив складки пудрового платья, что принесла мне Эффи, я обернулась к сестренке спросить, как я выгляжу, и увидела у нее в глазах неподдельное восхищение. — Как же я хочу быть, как ты... — шепотом проговаривает в сомкнутые на губах ладошки девочка, а я подхожу ее обнять и целую в макушку. — Это я хочу быть как ты, утенок. На Прим кремовый сарафан с мелким узором, а на плечах атласные ленточки, спускающиеся до локтей. Небольшой штрих из рассыпанных по спине золотых локонов, вместо привычных кос, и передо мной ангел, будто сотканный из солнечного света. Мама тоже принарядилась, правда, в свое обычное платье с голубым воротничком и собрала потускневшие волосы в тугой пучок на затылке. Очень элегантно и строго. Все же у нее никак не вытравишь городские корни. Шлак только измазал ее сажей, но за слоем жизненных неурядиц ничего не поменялось. Стоически выдержав все наставления Эффи по поводу поведения на празднике, мы с семьей спустились на лифтах до средних уровней, где уже была подготовлена увеселительная площадка с декорациями, и собрано все население дистрикта. Проход подруг невесты по периметру, установка оборудования, последние наставления и церемония началась. Энни Креста, облаченная в скромное светлое платье, шла по проходу к стоящему у алтаря жениху, и самым главным украшением девушки в этот день служили ее счастливые глаза. Им обоим далась эта дорога нелегко, и они оба испытали слишком много боли и лишений, чтобы сейчас думать о чем-то, кроме своей любви. Медноволосого юношу, привыкшего блистать своей красотой перед всем честным народом, было не узнать. Он был лишь тенью своей возлюбленной. Безликий серый костюм и отсутствующее выражение лица. Он не верил. Я буквально на себе ощущала, ЧТО этот парень перенес для того, чтобы видеть Энни такой спокойной и собранной в этот день. Это был их день. Их момент. Тот самый, в котором сердце каждого из нас замирало и хранило святое молчание... Слова, брошенные в будущее. Соленая вода на губах. Полупрозрачная рука девушки в дрожащей руке своего избранника. Мне показалось, что сейчас совсем не время наблюдать, и я отвернулась, начиная неопределенно глазеть по сторонам. Суровые, хмурые мужчины в офицерских кителях, молодые военные в общевойсковых беретах, военачальники, командующие, множество парней, даже не сменивших обыкновенные серые робы на что-то поинтересней, и плавно перетекающие по залу пестрые ручейки женщин. Мой взгляд зацепился за нескольких девушек, сделавших из простых рубашек невозможно красивые блузки, и за нескольких девочек, которых я знала по именам. Это младшие трибуты. Их отселили отдельно, и сейчас они кучковались все вместе, видимо сдружившись, и с радостью уже жевали различные угощения не потрудившись даже дождаться конца церемонии. Их никто не останавливал. Праздники в Тринадцатом настолько редки, что никто даже не знал, как себя вести, простаивая на площадке, будто всех собрали на официальную речь лидера сопротивления. Люди оглядывались, присматривались, любопытно окидывали происходящее взглядом, а поглазеть, признаюсь, было на что. Бити превратил площадку находящуюся в самом центре желоба в морской берег. На экранах, развешанных повсюду, транслировались волны океана, а из динамиков кричали чайки и звучал шум перекатывающейся в пене гальки от легкого прибоя. В воздухе пахло солью и свежестью, а мне вдруг показалось, что интерактивные комнаты ограбили, чтобы смастерить все эти чудеса и погрузить нас в атмосферу родного дистрикта жениха и невесты. Мне даже на секунду почудилось, что я чувствую бриз на своей коже, но не решилась сильно удивляться, поэтому просто примостилась у первой попавшейся стойки с разносами, по пути воруя маленький кусочек сыра и засовывая его поскорее в рот, чтобы разжевать и не попасться. Влюбленные, сокрытые от чужих глаз сетью из душистой травы, что-то тихо друг другу шептали, взявшись за руки у алтаря, а Прим, стоявшая рядом со мной, неотрывно следила за каждым их движением, словно видя сейчас перед собой не спектакль, а что-то поистине удивительное. Я совсем не хотела злорадствовать, просто жуки-камеры, расставленные по всему периметру, немного напрягали и не давали расслабиться. Альма Койн в строгом костюме призраком прошествовала в центр импровизированной сцены, и когда с пары сняли сеть, она официально пожала каждому из них руки и вручила бумаги, являющиеся доказательством брака Финника и Энни Одейеров. Вспышки, осветительная какофония, пара выгодных ракурсов и общий план, где нам надлежит выглядеть счастливыми и восторженными. Меня снимали наряду с остальными победителями, ловили брошку на моем плече в объективы, просили: улыбнуться, отойти, подойти, встать боком. Когда же весь этот дурдом прекратился, я вернулась обратно, к стоящей около бетонной колонны маме, и просто стала приводить дыхание в норму, чтобы злость и обида больше не выползали из меня наружу. Возможно, я правда переборщила с эмоциями, ведь новобрачным было наплевать на все условности, и они просто были влюблены. Но я злилась. Ужасно злилась, ведь мои друзья заслужили большего, чем эта безликая церемония под землей. Откуда-то из толпы разношерстного народа выглянул темный костюм с воротником-колораткой и светлые лохмы, похожие на солнечный одуванчик. К нам двигался Пит Мелларк, уже услышавший начало медленной музыки, и я чуть подраспрямилась, чтобы выглядеть достойно, когда он меня пригласит танцевать на глазах у всех. Юноша подошел, улыбнулся мне и протянул руку моей матери, которая не сразу сообразила, в чем дело, немного растерявшись и оторопев. — Миссис Эвердин, я прошу... Всего один танец, — сверкнул голубыми глазами сын пекаря, а мама недоверчиво вложила в его руку свою ладонь, и они стали удаляться, оставляя меня совсем одну, да еще к тому же и в смятении. — Я бы на его месте никогда не оставлял бы тебя одну, — звучит мужской голос рядом с моим ухом, и я оборачиваюсь, облегченно выдыхая, потому что вижу перед собой Гейла Хоторна, живого и невредимого, а так же скрывающегося от меня уже бог знает сколько времени. — Где ты шастаешь! — толкаю его кулачком в плечо. — Я думала, у меня сердце в пятках застучит, когда увидела тебя в дверях бомбоубежища. — Чуть припозднился и только. Подаришь мне свое внимание на несколько минут? Друг протягивает руку, и я с улыбкой следую за ним до места, где чуть привстаю на носочки, чтобы положить руки на плечи охотника. Он всегда был долговязым и сейчас остается каланчой, но этого не замечаешь, пока не нужно достать до верхней полки и ветки. Мы оба не сильно хорошо танцуем, но топчемся на месте под плавные нотки музыки, и я рассматриваю посветлевшие глаза напротив, темную челку вечно находящуюся в беспорядке и смуглую кожу юноши, как у меня. Гейл выглядит как обычно, разве что немного исхудал на лицо. — Прости меня. Я хотел быть рядом, но не мог. — Расскажешь? Парень отрицательно мотает головой и вдруг смотрит куда-то в сторону. — Я знаю, что вы уходите послезавтра. Хотел сказать, что я тоже. Меня утвердили в состав диверсионной группы под командованием майора Пейлор. Замираю на миг от непонятно откуда взявшейся паники и начинаю прокручивать в голове слова друга, все как-то не связывающиеся воедино, по моему мнению. Зачем он? Куда? Почему его? Это бессмысленно... — Спокойно, — Гейл, немного грубо, подталкивает мое тело за талию к движению, и я делаю неуверенный шаг. — Я точно так же, как и ты, не хочу быть бесполезным, но это не из-за тебя, поверь. Есть причины. — Мне кажется, мы перестаем быть командой, — отпихиваю я руку охотника со злостью. Эти тайны, время проведенное порознь — все сделало нас далекими друг от друга, и теперь мы не просто не договариваем правду, мы вообще предпочитаем молчать в тряпочку. — Да что ты? Кажется, все началось не с меня, и попахивало черствым хлебом... Ну все. — Китнисс, — парень захватывает мое запястье и не дает сбежать. — Послушай. Сидеть здесь невыносимо, но я бы не решился высовываться, не будь у меня достаточно веской причины подставляться под пули... Как у тебя. Как у меня. У меня есть Пит, идущий в это пекло, значит и у него есть что-то или кто-то... Девушка? Да бог с ней! Но меня бесит, что он мне не сказал все раньше! Выждал, пока я приготовлюсь простить ему любую провинность из-за того, что долго не видела... — Совет да любовь! — наступаю я охотнику на ногу, словно невзначай. — Вот егоза! — шипит Гейл, улыбаясь и не прекращая увлекать меня за собой руками. Вдруг парень останавливается, сводит брови и смотрит себе под ноги. Прямо около его брючины деловито примостился Тобиас в сером свитере и темной бабочке из наскоро сшитого лоскута ткани. Ребенок закряхтел, пролезая между нами и встал ко мне спиной, грозно упираясь в бока и для весомости — хмурясь. — Что здесь происходит? — интересуется малыш. Гейл ретируется, отступая на шаг, а я прыскаю в кулак, уличая в тоне ребенка претензию. Музыка начинает затихать и появляться снова, а наша немая сцена смотрится куда веселее, чем сам праздник. — Мелларк сильно помолодел, — почему-то бубнит себе под нос охотник, а мне от этого становится еще смешнее. Я тянусь к ребенку и поднимаю его, усаживая себе на бок. Напряжение в теле малыша спадает, и он уже с высоты моего роста прожигает зелеными глазками фигуру неизвестного дяди. — Я, наверно, пойду, — ерошит челку парень. — Увидимся! — и сбегает. ТРУС! Тобиас переключает убивающий-на-повал взгляд на меня. — Он мой старый друг, мы выросли вместе и жили в одном районе моего родного дистрикта. Помнишь, мы показывали тебе Шлак? — Где Пит? — упрямо спрашивает Тоби, все еще не выходя из образа строгого надзирателя. — Где торт? Не знаю, что из этого все же желание для малыша, поэтому начинаю искать и то, и другое, обводя взглядом помещение. Энни смеется, пока Финник проделывает какое-то странное "па" вокруг нее, Боб Мелларк с удовольствием наблюдает, как малышня поедает его стряпню, Уна Олдридж расписывает какие-то бумаги около стола с угощениями, а Хеймитч шлепает широкой ладонью по пятой точке Плутарха Хевенсби, на что тот краснеет от злости и вырывает из руки пьяницы бокал с прозрачной жидкостью. Вокруг много людей, и все они, вроде, начинают входить в раж. Танцуют, болтают, трапезничают, и даже солдаты приплясывают, кучкуясь у дальних столов. Пита нет. Я разворачиваюсь, чтобы посмотреть на Тобиаса, но вижу вместо одного лица — два. Сын пекаря, прижимаясь щекой к малышу, строит какую-то невообразимо глупую рожицу и показывает мне язык. Повторяя за старшим, то же самое пытается проделать и мальчик на моих руках, но я решаю, что я все же умею делать такие штуки лучше и тоже гримасничаю, на что ребенок смеется, Пит хмурится, а я смущаюсь, краем глаза замечая, что один из репортеров это снял. — Что ты тут делаешь? — интересуется Мелларк, причесывая пальцами кудряшки Тоби. — Специально для тебя торт уже порезали. Мальчик охает и начинает крутиться, чтобы я выпустила его, и мне приходиться поставить малыша на пол, чтобы он тут же понесся в направлении круглого столика, на котором возвышался кулинарный шедевр маэстро. А Пит, тем временем, обнимает одной рукой мою талию и приближается, касаясь носом моей щеки. На коже остается только след от теплого выдоха юноши, а я уже начинаю нервничать. — Скучала? — Нет... — Врешь? — Да... Только хочу повернуться в сторону победителя, как слышу над ухом хриплый смех, и мы с сыном пекаря тут же отступаем друг от друга на шаг, словно застуканные на месте преступления. Ведь этот смех пропитан парами спирта. — А я как по вам скучал, — ерничает Хеймитч, а музыка тем временем меняется, и плавную мелодию заменяет свирель и ударные. — О, я знаю этот танец! Солнышко? Эбернети принимает мою ладошку из рук Пита и утягивает меня прочь к толпе, уже скачущей по паркету. Ментор гордо расправляет плечи, по-офицерски кланяется и вдруг задорно хлопает в ладоши около уха, жестом приглашая меня сделать то же самое. Я послушно выполняю указания мужчины, и через несколько минут мы уже во всю приплясываем, совершая цикличные движения и улыбаясь. Со стороны, скорее всего, смотрится очень забавно, ведь танец этот не взрослый. Он для малышей дистрикта. Дети водят вокруг нас хороводы, а ментор радуется, как дурак, что он выполнил указания Эффи "не стоять в стороне, тихо напиваясь" и при этом все равно сделал все по-своему. Затем к нам выносят большие белоснежные куски ткани, которые натягивают со обоих концов над паркетом и начинают подкидывать. Смотрится очень красиво и походит на паруса корабля. Я замечаю, что меня окружают победители, а Джоанна за мундир волочет с собой Эвана с густым румянцем на лице и снова выбритым виском. Начистил перья, павлин. Вскоре, мы с Хеймитчем оказываемся под парусиной, которая стремительно опадает, но не коснувшись наших голов — обратно взмывает вверх. Ментор продолжает дрыгать коленями и крутить бедрами, вызывая бурю эмоций у заливающейся смехом старенькой Мэгз. Молодожены аплодируют. Я кручусь вокруг своей оси, не найдя других способов поддержать партнера. Несколько мужчин тушуются глядя, как мы с пьяницей лихо выплясываем на зло всяческим революциям. Эван неуклюже переступает с ноги на ногу. Джо во всю веселится, не попадая в такт. А Ева, до того увлеченная своими необычным "па", невзначай поскальзывается и уже летит к полу, но Чума тут же оказывается рядом и ловит свое сокровище в широкие объятия. — Прическу испортишь! — недовольно восклицает рыжая девица и отвешивает щелбан по лбу бугая, а тот подбрасывает ее в воздух и ставит обратно на пол, по пути запуская пальцы в локоны девушки и разлохмачивая все на свете. Здоровенный Чума визжит, как резанный, убегая от разозленной возлюбленной, а та театрально закатывает рукава и устремляется к нему на разборку. Все достаточно легко и непринужденно, поэтому я даже забываю о существовании жуков-телекамер, смеясь и глазами ища Пита Мелларка, чтобы тоже завлечь его на нашу маленькую вечеринку. Белоснежная ткань опадает до уровня моих плеч и когда поднимается — я вижу перед собой уже не мистера есть-еще-порох-в-пороховницах, а Боро, учтиво кланяющегося и подающего мне локоть. Я зацепляюсь за него, и мужчина кружит нас до тех пор, пока ткань опять не накрывает всех с головой, а через секунду на месте одного победителя оказывается другой. Явился не запылился... Пит подхватывает меня за талию и поднимает, а я хватаю руками ткань наверху и тяну ее вниз, скрывая наш поцелуй от глаз репортеров. — Привет, — шепчут мне сладкие губы, прижимающиеся к моим. — Привет... — улыбаюсь я, и через секунду парус снова поднимают, чтобы пропустить Финника, накидывающего на нас с Мелларком ту травяную сеть, под которой виновники торжества давали свои клятвы. Сын пекаря непонимающе смотрит на своего друга, опускает меня, а я пытаюсь убрать веревки, пахнущие сыростью, со своего лица и освободиться. — Вот это улов! — улыбается во все тридцать два белоснежных зуба морской красавец, а народ от нас с Питом отступает, как от прокаженных. — Что за шутки? — злюсь я. — Традиция, — шепчет молодая невеста, вышедшая вперед. — Вас поймали, и теперь вы должны нам одно желание. Я поворачиваюсь к светловолосому победителю: — Желание? Им торта что-ли не достаточно? — Я не знаю... — бурчит Пит, хмурясь и упрямо поджимая губы. — Что же вы хотите? — обращаюсь я к влюбленным и вдруг понимаю, что придется отдуваться за двоих, ведь Финник указывает пальцем на то место, где у меня брошка, а второй рукой себе на горло. Спеть. Ох, нет. Энни подходит к нам и помогает снять сетку, а дальше шепчет мне на ухо, что я могу отказаться, если стесняюсь, но я решаю, что не стану трусить перед всем Паненом. Мне бы только немного помощи. Моих рук касаются женские пальчики, а я замечаю столько любопытства и нежности в небесно-синих глазах невесты, что сразу же внутренне успокаиваюсь и сжимаю ее ладошку в своей. Ради тебя. Ради вас... Смотрю по сторонам. Вижу бескрайнее море и вспенивающиеся гребешки изумрудных волн. Чувствую, как ощущения начинают складываться в те самые, давно позабытые слова, что я слышала только единожды, но запомнила на всю жизнь. Эту песню пел старый сапожник, стуча деревянным молотком по подошвам давно прохудившихся ботинок. Из его рта торчало пару гвоздей, зажатых зубами, поэтому всю песню до конца я не смогла разобрать, но часть все же попробую воспроизвести, если постараюсь. Набираю в легкие побольше воздуха и чувствую, как по спине пробегают мурашки. Голос сам начинает оплетать связки и выуживать из них правильный мотив: Здесь так тихо, лишь чаек крик... Здесь так тихо, лишь шум волны... На борту корабля пел старик, Под вуалью кровавой луны... Пел о стонущей суше в огне, О седых головах у детей. Пел о мире и пел о войне, И о судьбах грешных людей... Здесь так тихо, лишь мы вдвоем... Здесь так тихо, лишь ветра вой... И мы вскоре с тобой доплывем, Мы вернемся, родная, домой... И восстанет из пепла земля, Море слез успокоится вновь, Бригантина отдаст якоря, И причалом нам станет любовь... Все молчит. Все стихло. Энни приподнимается, целуя меня в щеку и благодаря, а я замечаю камеры, направленные на нас со всех сторон и понимаю, что сейчас я, возможно, оправдала свое диковатое прозвище. Я сойка. Певчая птичка без гнезда... Как и все мы на этой войне. У нашего корабля нет причала и, возможно, уже никогда и не будет. Мы не вернемся. Дома больше нет.