Излом твоего плеча

Когда камеры выключились и слепящие прожектора погасли, мои руки задрожали пуще прежнего, а в горле встал ком, мешающий вздохнуть по-человечески. Мне отчаянно нужно было куда-то убежать, скрыться, исчезнуть, залечь на дно этих морских декораций и больше не выползать на свет божий. Я вдруг поняла, насколько мы все нелепо и дурно смотримся на фоне дня, когда так же нелепо и совершенно бесполезно погибнем под этими софитами и объективами камер, что сейчас слушали наши голоса, а потом станут усердно записывать тишину в наших поломанных ребрах и хлюпанье остывающей крови. Я боюсь? Мне тошно. Ноги сами понесли меня прочь от танцевальной площадки к лифтам, и уже через несколько минут я сдирала с себя все эти обрезы шелка и сатина, словно отшвыривала от себя подальше гарнир, с которым меня подадут Капитолию. Пальцы плохо слушались, и я еле выковыривала из головы шпильки, кидая их на пол и слушая, как звенит тонкий металл о стальные настилы пола. Одна шпилька. Десятая. Сколько вас? Черт! Двадцать четыре? Издевательство... Сзади раздаются тяжелые шаги, которые могут принадлежать только одному человеку. Я выучила. Немного шаркающий звук из-за протеза, ведь вес конечностей различен, а во время цикличных движений вестибулярный аппарат не всегда реагирует молниеносно, синхронизируя движения. Иногда западает. Неосознанно. Не специально. Я только успеваю заметить, как серое войлочное покрывало сползает с кровати и через мгновение оказывается на моих плечах вместе с руками победителя. Он утыкается носом в мою макушку, и я облегченно выдыхаю, как и каждый раз, когда он рядом. — Где Тоби? — С Риком. Он сегодня останется у нас, — голос Пита запинается. — Ему нужно отвыкать... Нужно. Разворачиваюсь на пятках и кутаюсь в покрывало еще больше, вспоминая, что на мне только нижнее белье, а дальше наблюдаю на лице сына пекаря глубоко проникшие под кожу синюшные тени. Волосы потускнели. Взгляд какой-то затравленный. Что такое? — Второй уничтожен... Сухо сглатываю и по инерции стараюсь придать себе невозмутимый вид, но перед глазами мелькают карты: горная местность, укрепления, подземный город, так похожий на шахты, и отметины красным в местах, где геодезисты сочли нужным установить взрывчатку для вызывания камнепада в низине. Что же там творилось? Сколько людей? И все это происходило, пока Панему показывали в прямом эфире свадьбу победителей... Как специально. — Хвост виляет собакой, — шепчу я в край покрывала, но Пит хмурится и переспрашивает: — Что ты сказала? — Хвост виляет собакой, — почему-то нервно улыбаюсь я, понимая, как нелепо все это звучит без объяснений. — Это такая шутка. Ты же знаешь, что мы — мелкая сошка во всей этой экосистеме? Но уже неотделимая, как хвост от собаки. И иногда от нас тоже кое-что зависит. К примеру, по нашему настроению можно определить степень существования всего организма, так? Пит вздыхает и вытирает рукой несуществующую испарину со лба. — Ты хочешь сказать, что нас всех использовали, чтобы показать шабаш ради успокоения дистриктов? Мол, все хорошо, мы тут танцуем и жрем от пуза, пока вас бомбят и давят солдатскими сапогами? — Нас. Ключевое слово "нас". Ты видел, чтобы камеры снимали кого-нибудь, кроме нас? — Не знаю, — юноша задумался, но я не дала ему времени сообразить: — Если мы выживем, то домой не вернемся. Никто не станет ждать с распростертыми объятиями тех, чьи физиономии улыбались с экранов, пока под завалами издыхали ни в чем не повинные люди. Им же не нужно было идти против Второго... — Уна не стала бы делать из нас козлов отпущения. — Стала бы. И уже сделала это, — у меня вдруг снова засвербило, где-то внутри. Захотелось залезть не в свое дело. — Почему ты свято веришь в ее непогрешимость? Чего я не знаю? Мелларк сначала удивился, потом отступил на шаг, а дальше я увидела на его лице некую отрешенность. Словно парень спорил сам с собой, чтобы раскрыть мне что-то, что прольет свет на всю эту канитель. — Ну? — Она не стала бы, — сжато процедил сквозь зубы сын пекаря. — И точка. Пит что-то скрывает. Соглашусь, что Уна не раз рисковала ради укрытия победителей, а потом их спасения, но у нее была цель, тут не поспоришь. Деньги после войны ничего не будут стоить, и потому она платила за венценосных трибутов без зазрения совести, но в чем тут секрет? Он знает причину, по которой ее риск был не оправдан, и из нас не хотели сделать лик смерти, а действительно берегли для безопаснейшей прогулки до дворца. Что в нас такого? Или не в нас. В нем? — Насколько вы были близки за время твоего пребывания в столице? — вдруг храбрюсь я, вытягивая шею из пледа, чтобы выглядеть хотя бы достойно и не походить на безмозглую ревнивицу. Пит вдруг кривит губы и с сомнением смотрит на мою застывшую физиономию. — Это шутка? — Ответь и закроем тему. Из груди парня вырывается шумный выдох, и он свешивает голову так, что челка падает на светлые глаза, скрывая их от меня. — Ни. На. Сколько, — тут уж я хочу обреченно выдохнуть, но: — Ты должна знать. У меня... Была женщина. Всего одна и ничего серьезного не было. А еще во время твоей подготовки к играм я искал спонсоров и почти нашел... Почти... Но сдрейфил. — Ты... — Вот такой. Я вот такой. Хотел быть другим. Не вышло... — Пит еще раз набирает в легкие воздуха. — Я пойду. Отдыхай. Атмосфера отсека начала становится какой-то холодной, что ли. Юноша просунул руки в карманы брюк, поежившись, и стал пятиться на выход, а я просто смотрела на него и не знала, как на все это реагировать. А чего я, собственно, ожидала? Я же готова была закрыть глаза на аукционы. Все могло быть хуже. Какая глупость. А как это тогда? А что в его понимании "серьезно"? Я же его не виню, вот ведь даже ни на секундочку не обиделась. Просто это все так... Будто он сам себя винит. Но в чем? Он уже не ребенок, и парни в его возрасте давно набивают счет. Взять хотя бы Гейла. Или Вилла. Или кого угодно. Просто с Питом это все как-то не клеилось... Интересно, что он имел ввиду? Как может что-то быть с человеком без чего-то? Что за мысли у меня... Одевшись, умывшись, сто раз ложась для того, чтобы уснуть, и сто раз поднимаясь ради какой-нибудь мелочи, я все же решила, что сну не бывать. Да и жить возможно осталось какие-то жалкие сутки. В общем, не захотев тратить драгоценные минуты на сон, я завязала башмаки, что уже стерли мозоли на стертых мозолях моих пяток и ушла из отсека, чтобы найти Пита и поговорить. Моему удивлению не было предела, когда я нашла его прямо рядом с выходом. Парень сидел облокотившись на стену под тусклым фонарем и как будто спал, но я знала, что он только дремлет. Поэтому, еще раз внутренне с собой поругавшись за дурной норов, я осела рядом с ним, поджимая коленки. — Не сиди на холодном, — сварливым тоном отозвался сын пекаря. Как ошпаренная, подпрыгнув и присев на корточки, я все же привалилась к стене спиной и не нашла лучшего средства вывести парня на разговор, кроме как ткнуть в него пальцем. Прямо под ребро. — Что ты делаешь? — удивился Пит. — Больно? — Неприятно. — Вот и мне так же... Но не больно. Пит должен понимать, что вся проблема этого его прошлого кроется не в том, какое мнение у меня на этот счет, а в том, как он себя принял с этим багажом. — Неприятно, потому что это грязь? Что за нелепая шарманка! — Ты не грязный, — закусываю я губу. — Ты глупый. Даже при таком освещении я могла пересчитать все золотые реснички на веках оторопевших голубых глаз. Я знаю их количество и все время сверяю в уме эти цифры, будто считаю мелочь в заначке. И еще пятнышки на радужке. Их несколько всего, и они почти неуловимые, блеклые, но всегда в одном и же порядке, как созвездия в рассветном небе. — Какой есть... — жмет плечами блондин, а я перехватываю его теплую руку, переплетая наши пальцы и этим жестом давая понять, что мне не безразлично. О чем мы разговаривали и как, я не сильно запоминала. Хотя старалась... Самокопания и какие-то нелепые объяснения: скорее это нужно было Питу, а не мне. Кивала. Улыбалась. Выбрасывала из головы лишнюю информацию и сосредотачивалась только на том, что моя жизнь, как в тупик, уперлась в этого юношу. На заре всех событий ты вдруг начинаешь видеть себя со стороны. Всегда угрюмая я, не стремящаяся ни к чему, кроме как к заботе о своей семье. Он, полный подводных камней, но все же всегда привлекающий мое внимание. Я, действительно, видела его всегда. Почему мы так все поздно приняли? Это только наша вина. Он трусил. Я игнорировала. И к чему мы пришли? Ни к чему. Рука встретившая руку и только. Мне важно знать не то, что было в прошлом. Мне важно, что происходит сейчас, а сейчас мы договорились сидеть до подъема в коридоре, просто делясь друг с другом всяческой ерундой. Наговаривались. Заполняли годы отмалчивания. Я даже выслушала пару рецептов, включая способ приготовления сырных булочек за десять минут. Возможно, было бы намного лучше сейчас поспать рядом или устроиться в руках человека, который тебе так дорог, целуя его, запоминая его вкус, разделяя с ним общее тепло... Но не хотелось. Мы хотели перечеркнуть все прошлое и заполнить его друг другом. Например, теперь я точно знала, что когда мне вепрь разодрал бедро, Пит в эти дни заработал флюс, и ему даже разрезали десну, чтобы остановить воспаление. Он не знал, что я не хожу в школу несколько дней, потому что сам не ходил. А Мелларк получил бесценную информацию о том, что в день, когда мы в классе смотрели фильм про физиологию человека, то я вместо просмотра спала, привалившись к Мадж Андерси. Он не был в курсе, потому что сам храпел. Мы удивительно много имели общего, как оказалось... Хотя, все разговоры были поверхностными и не слишком яркими, у меня сложилось впечатление, что нас это прочно связало. Без умысла, просто наконец было ощущение, что мы жили рядом, существовали, а не просто так топтали прожженную землю почем зря. А потом мы разошлись по своим отсекам. Пит целомудренно чмокнул меня в лоб и сказал, что мы увидимся за завтраком, хотя я ему ничего не ответила. У меня были иные планы. Стандартное расписание с утра грозило стать совсем нестандартным и когда я просунула запястье в отверстие металлической платины на стене, то почувствовала, что в этот раз чернил на коже прибавилось, хотя все оказалось менее прозаичным, чем мне представлялось. Обычная утренняя проверка личных вещей, сдача радиометра, посещение столовой, продолжительные дневные тренировки, обед, посещение отдела разработки, медицинского корпуса для проверки показателей здоровья, общий сбор перед ужином в штабе, ужин и отбой с последующей пометкой подъема раньше петухов. Личного времени не присутствует. Зная, что у тебя есть всего лишь сутки на жизнь, где бы ты побывал? Что бы сделал? С кем бы провел этот день? Наверное, раньше я бы сказала, что предпочла бы провести последний свой день с семьей и Гейлом. Потом, возможно, приплела бы еще и Пита. Дальше, скорее всего, захватила в довесок всех тех, кто стал мне близок в лице победителей. Но сейчас я предпочла лук и стрелы. Игнорируя половину расписания и отдав свой радиометр Прим, я с самого утра тренировалась в удаленной секции стрельбы, чтобы не дать пальцам остыть до завтра. Просто закладываешь стрелу и выпускаешь ее точно в центр мишени. Добавляешь голограмму и целишь по движущимся объектам. До хруста суставов. До ноющей боли в предплечье и пояснице. Целишься — стреляешь, целишься — стреляешь, и так сотый раз по кругу. Любой мой промах может стоить кому-то шанса вернуться. Любая осечка — повод смотреть на меня сквозь пальцы тем, кто потом будет крутить кадры нашей операции на баррикадах. Я не боюсь умереть. Я убить боюсь... — Наручи... — звучит низкий голос позади моей спины, и я оборачиваюсь, видя высокого военного в форме. Если бы не кривая ухмылка, то я ни за чтобы не признала в этом солдате Брайана Свана. Короткая армейская стрижка, белоснежная подшива на воротнике и абсолютное отсутствие зажатости в движениях. Я и не видела его после отсидки в бомбоубежище, все гадала, как он и что с ним... Так изменился... — Что? — переспросила я. — Твоя броня предусматривает наручи, и это дополнительный объем. Привыкнешь, как сейчас — завтра будешь цеплять рукава формы. Надевай. Я опускаю лук и принимаю то, что мне протягивает парень, начиная застегивать оплетку на запястье. Я ведь и не сообразила. Папа пользовался наручами, а я никогда: не нашла их после его смерти и привыкла без них, хотя первое время обжигала кожу тетивой. — Спасибо, — киваю я, а Брайан уже смотрит на дисплее результаты моих тренировок и нажимает сенсорные кнопки. — Неплохо выглядишь. На хорошем счету? — Пусть даже так, но уродом он так и остался, — шипит помехами голос Пита Мелларка, и я оборачиваюсь, улавливая в глазах подошедшего победителя странный огонек. Вот это номер. Оба здесь. Брайан Сван распрямляется, проводит ладонью по вдавленной скуле и издевательски прыскает. — Согласен, хромоножка. Мне кажется, или самое время заложить стрелу и начать целиться, дабы предотвратить конфликт? — Что ты здесь делаешь? — Дышу воздухом, — закипает бывший напарник, подходя к Питу ближе. — Вопросы? — Эй, — просачиваюсь я между двумя телами и отпихиваю Свана подальше. — Ты же вроде раскаивался? На лбу брюнета залегает морщинка, но он все еще непримиримо борется с необоснованной злостью внутри себя. — Не перед ним, — выплевывает бывший напарник. Идиот. Брайан разворачивается и начинает широким шагом покидать зал тренировок, но Мелларк его останавливает: — Завтра уходишь? Парень тормозит, а со спины видно, что он неуверенно кивает головой. И он доброволец. Всем жить надоело? — Тебе что за дело? — Не геройствуй. Ты этим никого не вернешь... Слышится что-то вроде: "Пошел ты" и юноша в форме покидает помещение, а я тяжело выдыхаю, осознавая дикость всей этой вражды, но видимо пройдет немало времени, пока эти оба хоть чему-то научатся, и вообще... Не маленькие! С чего я вдруг переживаю за Свана? — Знаешь, сколько времени? — строго интересуется Мелларк. — Черт, Китнисс! Пит подходит ближе и берет мою ладонь в свои руки, рассматривая красные кровоподтеки на пальцах, а потом аккуратно целует каждую подушечку, выдыхая горячий воздух на озябшую кожу. Здесь можно как-то менять температуру, но я не знаю как... — Сегодня в столовой не было никого... — сын пекаря грустно усмехается. — Зато был Эван и... В общем, у меня два пропуска на пару часов наружу. Пойдешь со мной? Хоть подышать перед... — не договаривает. Закусывает губу. Господи, вот эта новость самая лучшая из всех услышанных мной за последнее время. Мне кажется, к моему лицу даже кровь прилила от радости, и я чуть было не отшвырнула оружие, немедля утягивая победителя с собой к подъемникам, но вовремя спохватилась, откладывая в чехол новенький инвентарь, разработанный специально для меня отделом Бити Литье. Эту прелесть с покатыми плечами и шелковой тетивой мне доставили с самого утра и приказали знакомиться... Серьезно, лук реагирует на мой голос. Если не сказать ему "Привет" то это будет лишь бесполезная палка с веревкой, которая не натягивается. После использования важно попрощаться и пожелать спокойной ночи, а так же сегодня вечером мне покажут особые стрелы и еще броню, которую разрабатывали капитолийские модельеры. Но все это такая пустая трата времени, ведь сейчас моим сознанием завладело только желание увидеть солнце. Закатное, возможно, последнее закатное солнце в моей жизни. Ощутить ветер на лице. Подышать настоящим кислородом. Послушать мир... Стать хоть на секунду свободней, чем мне сейчас положено... Поднимаясь на подъемнике до верхних уровней, я чувствовала, что у меня руки потели от нетерпения, а когда я протянула порядком смятый пропуск охране, то и вовсе чуть не растолкала военных, пока они вдумчиво читали и всматривались в инициалы командующего Шеппарда. Но как только ворота перед нами с Питом открыли, и я вырвалась на свободу — мои шаги изрядно замедлились, а сердце громко ухнуло куда-то в пятки. Осень? Температура воздуха была необычайно застуженной, а руины дистрикта будто бы куда-то испарились, оставляя после себя только голую прогудроненную площадку, уходящую вдаль к абсолютно лысому лесу, усыпанному ярко-оранжевой листвой. Или так кажется из-за уже заходящего солнца? Мерещится? Тонкие, острые ветки трещали на ветру, а кое-где стволы были опалены пламенем, и мое охотничье зрение могло уловить каждую чернеющую жилку в голых кронах тополей. Что случилось? — Какое сегодня число? — повернулась я к победителю, и видя у него лице такое же недоумение, как и у меня. — Август... Конец августа, — тихо прошептал Мелларк. Но так не бывает... Мои ноги пошли в направлении того места, где начиналась желтоватая трава, и я опустилась на корточки, ухватываясь пальцами за серые стебли борщевика. От моих прикосновений они тут же рассыпались в прах, опадая пылью на непривычно бордовый грунт. Словно глиняный. Бомбы. Огонь забрал и эту жизнь тоже. Это страшно? Нет, просто так уродливо. И так символично. Все погибает. Все, к чему прикасается война. Со спины ко мне подходит светловолосый парень и садится рядом, вглядываясь в весь этот корявый ансамбль, пропахший дымом. Я все еще растираю между пальцев седую золу и смотрю, как розовый закатный диск заливает пространство мягким светом, бестолково пряча несовершенства человеческих деяний. — А вчера под этой землей плескался соленый океан. Вот и наш с тобой причал, Китнисс. Приплыли...

***

Нагрудная броня с трудом застегивается на плечах Мелларка, и я даже пару раз прищемляю себе пальцы. Не потому, что она не подходит по размеру, а потому что мои руки трясутся мелкой сыпью, и я все время дергаю жесткий панцирь, ведь мне кажется, он то недостаточно прикрывает бока, то слишком давит на диафрагму. Все путается и плывет перед глазами, а ощущения до того бредовые, что я от них нервничаю еще больше. Чудится, будто я сейчас возвожу последний барьер между жизнью и смертью юноши. Будто, если я недостаточно застегну сейчас хотя бы один крючок, то он умрет по моей вине. Почему нет наплечников? Почему шея голая? Где шлем, как у миротворцев? Что за бред? Это не форма, а ночная пижама! — Ну хватит, — парень перехватывает мое дрожащее запястье, пытаясь прижать его к груди, но я выдергиваю руку, продолжая усаживать на тело юноши бронежилет. — Хватит ныть, — парирую я и приседаю проверить голевые щитки, что кажется смущает Пита, и он просто хлопает глазами, смотря на меня сверху вниз. — И тут на двойной завязал, — бурчу я, смотря на шнуровку военных ботинок победителя. — Не по уставу, а вдруг надо будет скинуть обувь? — Это при каких таких обстоятельствах? Руки находят кнопочные застежки щитков и пробегаются пальцами по всем, чтобы проверить, все ли в порядке. — Я знаю? Вдруг надо будет сражаться с тараканами-переродками с помощью подошв ботинок? Вот, так и знала, что пропустишь, — раздается щелчок кнопки доказывая мою правоту. — Личные вещи проверил? — Так точно, — хмурится Пит. — Слабо верится... — Китнисс, это бессмысленно, — кажется, юноша то ли не на шутку напуган моим поведением, то ли серьезно злится из-за того, что я его уже всего обворчала с самого утра. Но мне страшно. Это естественная реакция. Я истерично шучу невпопад, не знаю, чем занять свои руки, теряю терпение и достаю его всем, чем можно, потому что мне больше ничего другого не осталось. Они просят меня отпустить его. Нет, они просят меня не пойти на фронт, не умереть перед телекамерами, не испытать на своей шкуре капитолийское гостеприимство... Они просят меня отпустить его. Не простят — приказывают. Черт! — Прости... — скребутся мои зубы друг о друга, а дальше на мне смыкаются мужские руки, и я утыкаюсь носом в чешуйчатые пластинки повстанческой формы. Как мне сберечь тебя? Кажется, все это исступление, что душило меня с первыми рассветными лучами солнца над лысой долиной, наконец вырвалось на свободу и потекло солеными ручьями из глаз, но я постаралась это все сдержать и в мгновение ока осушила влагу рукавом, дабы не выглядеть расчувствовавшейся идиоткой, от которой разит страхом. — Тоби... — глухо звучит у меня над ухом, и я разворачиваюсь в руках победителя, чтобы увидеть среди толпы военных светловолосого ребенка, прячущегося за ящиками с боеприпасами. Малыш упрямо поджимает губы и открыто смотрит на нас с Питом, как мне кажется, скорее обиженно, чем горестно. Сзади проверяющей оплетку топора Джоанны, мелькает русая голова Вилла — он зовет по имени сбежавшего ребенка, но малыш выбирается из-за ящиков и сжав кулаки подходит к нам. С секунду стоит на месте, приводя дыхание в норму, потом краснеет и хочет было подойти ближе, на что Пит отпускает меня и присаживается, но малец бьет Мелларка ногой в голень. Тобиас сдерживает всхлип и еще раз замахивается рукой, ударяя сына пекаря в грудь... А дальше Вилл уже пытается оттащить разозленного мальчишку, но тот надрывно рыдает и наотмашь попадет то по голове молчаливого победителя, то по лицу, то по плечам... А потом бросается ему на шею, и тело ребенка начинает бить дрожь. Вилл не знает, что ему делать, я тоже, но Пит знает. Он вжимает в себя хрупкое тельце и целует мальчика в кудряшки, успокаивающее гладя по голове. — Только вернитесь... Пожалуйста, — хлюпает носом Тоби. — Пожалуйста, вернитесь. Я не буду мешать вам. Ну пожалуйста...