Излом твоего плеча

— Когда его мама пришла работать к нам в пекарню, то нас с Брайаном часто оставляли вместе под присмотром друг у друга. У Свана не было друзей, и он был очень молчаливым, поэтому я старался к нему не навязываться, да и Сван не проявлял большой инициативы в общении... Чаще всего мы просто занимались своими делами по разным углам чердака. Вилл тогда уже работал на кухне, а Рик только учился помогать отцу, вот они с нами и не нянчились. Я даже не помню до конца, как все это произошло. Помню, что однажды спрыгнул с крыльца и расшиб коленку, а рядом оказался только Брайан. Он все продезинфицировал и научил меня не пищать, как девчонка. Это был наш практически первый нормальный разговор за все школьные годы. Он говорил, что я не должен плакать и жаловаться, ведь я мальчик, а мальчики должны уметь терпеть и держать язык за зубами. А потом все сломалось... И мы сломались. Но оба терпели и держали языки за зубами до твоей Жатвы. Сказать по правде, мы наверняка оба друг друга стоим, но тогда мне казалось, что это все имеет смысл, ведь он всего лишь пару раз выместил на мне свою злобу, а я не стал давать себя в обиду и подкараулил его после школы. Вот так и начались вечные стычки. Остановиться — значило проиграть, а я, как видишь, не очень люблю проигрывать... — Вы могли стать друзьями? — Знаешь, — улыбается сын пекаря. — Самое интересное, что расшиб я коленку потому, что не умел завязывать шнурки. И Брайан научил меня делать двойной узел... Вот с тех пор... Сидя в планолете повстанцев я бросала взгляд то на Пита, пытающегося немного поспать, то на Брайана, перевязывающего шнуровку ботинок, и вспоминала разговоры, которые были у меня с победителем за день до начала операции. Все же мой бывший напарник никогда не казался мне плохим парнем и, верно, именно поэтому я снова и снова обращала на него свое внимание. Что было тогда, после моих игр? Он сбросил Пита из-за старых обид или чтобы прекратить это все? Столько лет вражды, столько недосказанности... Все из-за того, что эти мальчишки не умеют признавать поражение, даже если это поражение обоюдное. Это бессмысленно... Все это так бессмысленно уже... Напротив меня с недовольным видом сидела высокая девушка с абсолютно голым черепом и татуировкой виноградной лозы на лице. Это Крессида, режиссер нашего спектакля и, своего рода, главнокомандующая съемочной группы из шести операторов. Девушка периодически поглядывала на мое плечо и поджимала губы. Все дело в том, что революционный символ, брошку с сойкой, я отдала Тобиасу, который никак не хотел успокаиваться и уже практически терял сознание от рыданий, пока я не прицепила ему на свитер свой талисман. Обещать, что мы вернемся, у меня язык не повернулся, но я сказала, что птичка будет петь ему колыбельные, пока нас нет рядом, и убережет его от любых бед. Вранье... наверное, но малыш все же взял себя в руки, заполучив, как ему показалось, самое дорогое в мире сокровище. Частичку нас с Питом. Я и не думала, что дети так отчаянно привязываются. В общем, вот уже практически час мы находимся в воздухе с несколькими штурмовыми группами, среди которых немало горняков моего родного дистрикта. Здесь отец и старший брат моего одноклассника Эдвина, глава многодетного семейства Честер Пимен, даже только достигнувший совершеннолетия Марс Филберг, истерику которого успокаивала Люсинда Ашорли после аварии на шахте. Столько знакомых лиц... Столько жизней, которые я хочу сберечь. Почему вдруг они стали мне все так важны? Отряд победителей практически поголовно спит, ведь ночь перед вылетом всем далась одинаково тяжело, хоть и была проведена по-разному. Я была с семьей. Мама молча заплетала нам с Прим волосы и расплетала обратно, снова делая какую-нибудь новую прическу. Сестра сжимала мою ладонь и только украдкой смахивала с ресниц рвущиеся наружу слезы. А я тихо сидела, запоминая крупицы счастья в безмятежности, которая накрывала меня с головой. — Помнишь, как ты обрезала себе косы в младших классах? — улыбается мама, закалывая шпилькой темный локон на мою макушку. — Сказала, что их пришлось обстричь, чтобы не зацепиться на соревнованиях по бегу... Плохо у тебя было с фантазией... — Ты же их продала, — шепчет Прим, заглядывая в мои глаза. — Может и продала, — кривлюсь я. — Какая разница? — Большая. Это из-за меня. Я помню, как ты тайком поила меня микстурой от кашля и просила не говорить никому... Закусив щеку, я уставилась на мать, которая на секунду замерла и мотнула головой, будто сбрасывая что-то очень пыльное с себя. Ее глаза погрустнели, а плечи опустились. Она не знала? Прим не проболталась... — Ну, птичка, давай проверим твое щебетание... — Джоанна Мейсон опускается рядом со мной на корточки и грубо всовывает мне в ухо маленькую черную капсулу, при этом удовлетворительно кивая сама себе. — Скажи им пару ласковых! — Кому? — спрашиваю я и слышу противное шипение в голове. — Связь хорошая, — мужской баритон прорывается сквозь помехи. — Это литера "А", мы прямо под вами. Нас слышно? — Да, — пожимаю я плечами и вижу белозубую улыбку победительницы. — Теперь они не заткнутся вовеки веков. Держи, это для женишка, — Мейсон вкладывает мне в ладонь второй наушник и уходит вглубь планолета, а на ее месте, как из ниоткуда, возникает Хеймитч в таком же обмундировании, как у остальных победителей, и присаживается рядом, что позволяет мне учуять его еще не совсем свежее дыхание после вчерашней пьянки. — Ты не мог бы... — чуть отталкиваю я мужчину, пытающегося тяжелым мешком рухнуть рядом со мной. — Какие мы нежные, — ухмыляется Эбернети, но все же отодвигается и старается даже не смотреть в мою сторону. — Брала бы пример с парня, смотри какой лапочка, когда спит. Так и не скажешь, что убийца и псих. — Он не псих. — Он тебе, что же, не сказал? — все же разворачивается мужчина, и я вижу глубокие морщины, что прорезают уголки его глаз на бледной, как пергамент, коже. — Рик вчера решил идти на фронт, так наш "герой кверху дырой" избил брата до потери сознания, чтобы тот лежал в госпитале и даже не рыпался. Мне тоже досталось. Вот черт... Мы не виделись с Мелларком в ночь до отбытия, и это было совместное решение, поэтому я не могла знать ни о чем, что происходило в их отсеке сутки назад. Почему он не сказал? Почему я не увидела сразу? Семья Пита не провожала сына со стартовой площадки, только Вилл с Тоби, а победитель и словом не обмолвился о случившемся... И ссадина... На подбородке... Я стала упускать мелочи! — Как он? — Жить будет, но ближайшие несколько месяцев станет наслаждаться едой через трубочку. У нашего мальца, знаешь, удар справа поставленный. Будто годами тренировался... — Так и есть, — выдохнула я и посмотрела на безмятежное лицо сына пекаря. — Что такое литера "А"? Хеймитч недовольно сморщился и, кажется, хотел было что-то сказать, но тут же захлопнул рот и скуксился еще больше. Ментор подавил рвотный порыв с противным звуком и начал часто-часто дышать, чтобы прогнать желание вывернуться наизнанку. — Это очень интересный вопрос, — прохрипел наставник. — И если бы вам преподавали историю куда лучше, чем в мое время, то ты наверняка бы знала. Благо у нас тут представители более развитых дистриктов имеются и... — Хеймитч, — прервала я разболтавшегося мужчину, давая понять, чтобы переходил к делу, а не вонял этанолом в закрытом пространстве почем зря. — Поговаривают, что это наши курочки-наседки. Обе. Литера... Что-то связанное с поездами. У президента Сноу есть свой поезд, в котором составы меняются каждый раз перед отправлением и каждый вагон назван по-своему. Тот в котором едет глава государства... С него начинают нумерацию. Литера "А"... Зачем министру и главе сопротивления рисковать собой? Неужели они настолько уверены в своей победе? А я уверена? Хоть кто-нибудь из нас... Пока я размышляла над сложившимися обстоятельствами, Хеймитч уже уснул, впечатавшись небритой щекой в железную обшивку корпуса планолета, а Пит, наоборот, открыл глаза и молча наблюдал за тем, как я морщу лоб в попытках найти хотя бы какой-нибудь ответ на вопросы будущего. Я бы и не обратила внимание на пробуждение победителя, если бы не Финник, взвизгнувший оттого, что Джонна, шутя, сделала ему подсечку рукояткой топора. Переместив взгляд от смеющейся парочки на своего земляка, я грустно улыбнулась и снова зажевала многостадальную щеку, не давая себе возможности начать разговор с претензий по поводу Рика. Привстав и переместившись к Питу, я всунула ему в ухо темную капельку-наушник и подождала несколько мгновений, пока блондин сориентируется и ответит начальству о том, что связь в порядке, но только моя рука поползла вниз, как ее перехватил победитель и опустил поцелуй на ладошку, выдыхая теплый воздух на озябшую кожу. — Руки ледяные, — парень, почему-то сдвигает брови и одним резким движением разворачивает меня, прислоняя пятерню к моей филейной части. Я не успеваю даже возмутится, как уже слышу хлопок, на который все оборачиваются, а через секунду чувствую дикое жжение. — Я же сказал не сидеть на холодном! Идиот! Вырвавшись из рук сына пекаря, я кое-как подминаю под себя затекшие ноги и устраиваю свою голову на плече юноши, закрывая при этом глаза. Совсем не время устраивать сцену! Хочу отдохнуть. Не то чтобы у нас с ним вахта, и я ждала пока он проснется, но раз у этого полудурка хватает сил на шутки в такой атмосфере, а у меня нет, значит все дело в усталости, и мне действительно необходимо немного поспать. Если выживем — припомню. На глазах у всех, жук навозный! — И что это было? Ты кто такая и куда дела Китнисс? — Заткнись и побудь подушкой! — огрызаюсь я, сквозь сомкнутые зубы. — Есть, мэм! Мерный гул лопастей, тихое шарканье армейских сапог по ребристому настилу пола, неизменный запах тепла и уюта от Пита... Мне показалось, что уже через секунду, после того как мой висок коснулся наплечника Мелларка... я очутилась на Луговине. Не знаю почему, мое сознание привело меня именно сюда, но я четко осознавала, что это сон, хотя и не хотела его прерывать. Это не "Ио" и даже не те грезы, что вертелись у меня в голове в Тринадцатом, когда я вспоминала дом... Это была картинка прошлого. Давнего прошлого, которое моя память вновь воскресила. Почему? Не знаю. Когда долго готовишь себя к финалу, то неизменно цепляешься за предыдущие страницы... И вот, на одной из этих станиц я видела папу, вяжущего из вереска лукошко для ягод. Мне на тот момент было лет шесть, и я совсем не понимала, что есть еще какая-то жизнь за околицей дистрикта. Меня все устраивало. Отец напевал себе под нос звонкие нотки простой мелодии, по небу плыли пушистые облачка, а земля, пропитанная летним зноем, отдавала испариной в воздухе. Делать было особо нечего, поэтому я рассматривала всяких букашек в траве или просто вертела головой в поисках чего-нибудь интересного. И конечно же нашла... За толстой ивой, слезы которой проливались аж за забор, я увидела мелькнувший золотой локон. Всего на секунду, но этого было достаточно. Так как мой папа охотник, то я с самого рождения знала, что дичь нельзя пугать, следовательно добираться до незваного гостя сразу не стала. Наблюдала. Маленький мальчик с пухлыми щеками и такими синими глазами, какими бывают разве что васильки, периодически выглядывал из-за морщинистого ствола, но быстро прятался снова, так как мне доставляло удовольствие невзначай повернутся и испугать его любопытным взглядом. Так продолжалось достаточно долго. До тех пор, пока отец не сказал мне, что нам нужно идти домой. Он взял меня за руку и я, грустно вздохнув, вдруг пожалела, что не добралась до ветвистой ивы, но папа потрепал меня по косичкам и, оставив на минутку, сам подошел к дереву, опуская около корней сплетенное лукошко, полное ежевики. А потом мы ушли. И я никогда не вспоминала об этом случае, потому что он не показался мне неординарным. Я всегда знала, что этот светловолосый мальчик за мной подглядывает. Наверное, если бы настал день, когда его присутствие не почувствовалась бы, то я бы запомнила. Наверняка так... Так случилось после смерти папы. Я перестала видеть что-либо и кого-либо. Все утратило краски. — Пит... — промямлила я сквозь дрему и почувствовала щеку парня на своем виске. — М? — Как так вышло? Я не рассчитывала на ментальную связь или на родство душ. Не думаю, что такое возможно. Просто в этом стальном брюхе планолета с самого начала буквально в воздухе можно было распробовать вопрос "За что?". Никто о другом даже не думал. Все мысли о доме или о близких неизменно произрастали из страшных обстоятельств, в которые нас забросила жизнь. Как ты вышло? Как так получилось, что когда-то мы были детьми, а сейчас на нас бронежилеты? — Удача никогда не бывает на нашей стороне. И то верно. Мы сами себе "удача".

***

— Подъем! — звучит властный голос Крессиды, которая уже тормошит меня за предплечье, но я не сразу соображаю, что это трясется не только мое тело, но и пол. — Мы снижаемся. — Пересекли границу? — вдруг вскакиваю я, притягивая за рукав Мелларка. — Почему ты меня не разбудил? Щиты противовоздушной обороны должны были быть отключены, но никто не знал до конца, впустят ли нас так легко или нет. Мы могли умереть! — Зачем тебе это? Не разбудил, ибо посчитал, что эти нервы мне ни к чему, и лучше сдохнуть во сне... Фыркаю и подхожу к иллюминатору, всматриваясь в темноту ночи. На горизонте горят яркие огоньки большого мегаполиса, но планолет кружит над ничем не примечательной холмистой местностью, в которой едва различается полуразрушенное бетонное здание, размером с поле для ипподрома. Овальное, без всяческих опознавательных знаков и совершенное нежилое. Мне кажется, даже заброшенное еще со времен прошлой истории континента. Чем ближе мы приближались к земле, тем отчетливей проступали провалы в серых стенах и устрашающе изогнутые арматуры. — Что за место? — Алькатрас. До создания игр это здание было правительственной тюрьмой, — вонючее дыхание обдает меня с правой стороны. — Ты знала, что семьдесят с лишним лет тому назад здесь одновременно отдали душу больше пятисот заключенных? Это был первый указ нового правительства Панема. Массовая казнь во имя нового порядка в стране, ведь в этом заключался секрет повстанцев того времени. Пять сотен людей ненавидящих власть под одной крышей... — Они устроили бунт? Хеймитч усмехается: — Они его спланировали и заручились поддержкой внешнего мира, так как в то время либеральные взгляды позволяли терроризировать население голодом и рабским трудом, но защищали права и свободы человека. Двойные стандарты. Заключенные встречались с семьями, устраивали концерты и даже могли выйти по амнистии раньше срока назначенного судом. С тех самых пор никто не несет повинность за содеянное, а сразу встает к стенке. Ни суда, ни следствия, а результат тот же. Революция... — Да ты оптимист, — влезает в разговор зевающий Пит. — А с тобой я вообще не разговариваю, сопля. — Сердишься за драку? — За сра... Сквернословие ментора не вызывает во мне ровным счетом никаких эмоций, но я все же пихаю его в бок, чтобы заткнулся. Крессида со своей группой настраивают аппаратуру, победители и другие военные потихоньку приходят в себя, проверяя снаряжение, Брайан Сван точно так же любуются здешними видами через стекло, а я думаю над словами Хеймитча. Какого черта мы все делаем, если результат всегда один и тот же?