Излом твоего плеча

Их десятки, как мне поведали очевидцы. Пустых оболочек, скопированных с идентичных носителей и наделенных некой памятью, речью, совсем не примитивным мыслительным процессом, а также силой, которую всегда принято игнорировать у обычных соперников. Еще чувствами. Не теми, что привычны, боюсь, чувств у выведенных искусственно существ не так много, как хотелось бы, но теми, что ты испытываешь при взгляде на них. Каждый тебе знаком. Каждый знаком не только тебе, но и всему Панему. Их внешность дает им те же права, что имеем мы. К сожалению, Боггс передал в штаб про предательство победителей, о смуте, начавшейся, когда суррогаты воспользовались неразберихой в рядах военных. Наш командир не был нам знаком, он совсем не понимал ни наших намерений, ни поведения в обыденной жизни, поэтому ему не пришло в голову уличить в акте нападения "своих на своих же" какой-то подвох. И в тот момент связь отключилась. Навсегда, полагаю. Тринадцатый оставил победителей умирать на площади, а Боггс поплатился за свою глупость жизнью, ему перерезал глотку один из суррогатов и судя по тому, что Хеймитч замялся на этом моменте рассказа: последнее, что видел в жизни командир — пропитое лицо Эбернети. — Зачем им это? — спрашиваю я, устраиваясь позади кучи ящиков и подминая под себя ноги. — Такое оружие и без помощи Капитолия. Это же не ловушку состряпать за пару недель. — У них есть кожа, но ее меняют, как перчатки жителям столицы, это давно не новость. У них есть органы чувств, но они не чувствительны к боли. Что там внутри поподробнее, я так и не успел рассмотреть, — мужчина в сотый раз нервно перешнуровывает ботинок. — Какой-то гель на подобии крови, возможно мышечный корсет. Не учили меня анатомии, увы. Но я точно знаю, что эти твари понимают речь, могут воспроизводить ее и даже осознают порядок своих действий. Суррогат Китнисс не убил свой оригинал, она просто стояла и ждала, а те, кто появился на смотровой — времени зря не теряли, кромсали всех в подряд... Целью этой девчонки был Пит. Это очень умно, согласись? Влюбленный женишок даже ухом бы не повел, как уже валялся бы хладный около ног Койн. — Ты думаешь здесь замешана только Койн? — кривлюсь от топорности логики ментора, но он лишь усмехается. — Какая уже разница? Мы — предатели, и кто бы это не объявил на баррикадах — ему поверят. — Ей было не выгодно иметь наши голоса после революции, я это осознавал, — сын пекаря тщетно пытается стереть с лица сажу, а еще больше сжимаюсь в комок от его чистоплюйства, ведь запасных штанов мне никто не выдавал. — Но чтобы так! Это они могут посадить перед камерами любую куклу из пробирки. Действительно, что тогда мешает им подменять президента до скончания времен? На экране может быть любое лицо, абсолютно, даже самое обыкновенное, а за его спиной чинуши станут плести паутину своих собственных интриг, не опасаясь возмездия. Чем это чревато будущему? Катастрофой. — Есть план? На этот вопрос оба победителя реагируют одинаково — жмут плечами, а я все пытаюсь задвинуть в долгий ящик проблемы суррогатов и понять, как можно быстрее добраться до дворца будто бы там меня ждет манна небесная. Ну не сидеть же здесь до скончания времен? Не люблю закрытые пространства. Они на меня давят. Покрутив в руках сломанные половинки фальшивой брошки, я со звоном откинула их за спину и обняла свои колени, сжимаясь до размера еще одного ящика с провиантом. Провиант... — У меня есть план... Кое-как отломав заколоченные крышки, я вместе со своими двумя спутниками радостно заурчала желудками при виде целого десятка консервированных стальных банок с модными в столице ленчами. Уже не болела шея, и даже не зудела гордость из-за "мокрой" неожиданности, все чего хотелось в данную секунду — получить хотя бы небольшое, но удовольствие. Даже желваки игнорировали острую ломоту в трахее после травмы. Китнисс изволила проголодаться... Сегодня у нас в меню тушенная говядина с кабачками и зеленью. Хотя по сути это то же самое что и тушенная каша из всего что нашлось на кухне, по вкусу напоминающая говядину, но я не жалуюсь. Смиренно сделав из железной крышки банки — ложку, я зачерпываю еду и отправляю ее прямиком в рот, а от этого даже как-то на душе веселее становится. Сразу хочется жить и показать где наша не пропадала... — Нужно выйти отсюда, — шумно сглатываю кусок тающего на языке мяса. — И добраться до резиденции президента. Сидим здесь, как в нужнике... — Без карт? В районе, напичканном ловушками? — ментор, оторвавший щепку от доски, начал без стеснения ковыряться в желтых зубах. — Мы конечно переборщили с седативным из-за твоего бараньего веса, но вот твои мозги давно уже должны были встать на место. — Я не слышу ни взрывов, ни пальбы. А где-то она есть. Где-то умирают люди, а еще где-то их убиваем мы. Моему наставнику не понравилась эта фраза. Он прыснул и как-то слишком понуро посмотрел на перепачканные руки то сжимая, то разжимая кулаки. Дубликат Пита не был убит, но успел подстрелить меня, прежде чем смыться, Хеймитчу же было не до разбирательств там, на смотровой, и он упустил себя из виду, а моя копия была уже вряд ли жизнеспособна, но все же это не гарантия того, что я теперь одна-единственная Китнисс Эвердин. Больше нет никаких гарантий. После всего увиденного должно пройти хоть какое-то время для переваривания этого новшества. Клоны. Идентичные, состряпанные на кухне революции, наверняка безжалостные и выносливые. Зачем весь этот фарс? Чем глубже я уходила в свои размышления, тем мне сильнее хотелось вернуться назад, в Двенадцатый. В разрушенный дом, к разрушенным надеждам, к уродливому коту и старой, потрепанной отцовской куртке. К сладко пахнущей пекарне и солоноватой пасте из зеленых диких кабачков. Там все было мне знакомо, все было правдой, паршивой, но правдой. Здесь же искусственные леса, рукотворные водохранилища, пестрые маски за которыми еще одни маски, ложь, безобразная ложь и липовые люди. Меньше всего на свете я желала стать такой же дерганной, как Сальная Сэй, прячущая под полы все свои припасы табака, как только углядела макушки белых мундиров неподалеку. Едко улыбаться нужным людям, равнодушно смотреть, как тебе едко улыбаются ненужные... И я не стала такой. Я стала еще хуже, хладнокровной. Жру себе, пока погибают люди... — Нужно уходить... — откладываю в сторону горькую пищу. — Мне не нравится это идея, — качает головой блондин. — Но она, пока что, единственная. — Делайте, что хотите. Я остаюсь, — издевательски наглаживает живот самый быстрый едок из нас. — Нам там и двух шагов не прой... Осыпавшаяся на сальные волосы ментора побелка сопровождает свое появление низким гулом, проходящим по трубам здания и трясущим и без того хлипкие стены. То ли землетрясение, то ли очередная ловушка, приведшая в движение улицу, начинает потихоньку доламывать руины, грозя похоронить нас под тоннами бетона и арматуры. Я четко разбираю треск деревянных свай... — Хочешь остаться, говоришь? — внимательно прислушивающийся к происходящему Пит задерживает свой взгляд на поперечной балке над моей головой... — Уходим! Сейчас! Юноша одним рывком дотягивается до моей руки и выдергивает меня из под рушащегося прогона, а я, тем временем, едва успеваю убрать лодыжку из под огромного валуна, но получаю по затылку чем-то не менее тяжелым. Черт! В три погибели сгорбившись, я все пру напролом вслед за фигурой победителя, краем глаза улавливая движение Хеймитча, разгребающего перед собой деревянные ящики. Лук приходится опустить ниже, чтобы его плечи не цеплялись ни за что, но это заставляет тетиву надавить мне на глотку так, что на глазах выступают слезы, хотя сейчас совсем не нет времени строить из себя майскую розу. — Голову! — мне каким-то образом удается дернуть ментора за патлы, чтобы он не впечатался лицом в свивающий с потолка кабель, но, потеряв на секунду равновесие, мужчина влетает торсом в низкую софу и кубарем катиться по полу, снося на своем пути вазы и декоративные папоротники. — Налево, — командует Мелларк, и я чуть отстаю от него, чтобы помочь Хеймитчу подняться, а тем временем все вокруг дребезжит и хрустит от натуги... Низкий проход, потрескивающий электрический щеток котельной, еще несколько ударов по телу от искореженной немногочисленной мебели вроде стеллажей магазина, и прилетевший прямо в лоб локоть сына пекаря в свете яркого солнца, накрывшего столицу. Успели... В спину меня слабо пихает вперед тяжело дышащий ментор, и, сгибаясь, он начинает выплевывать под ноги еще не протолкнувшегося в желудок цыпленка с горошком. Зрелище не для слабонервных, хотя и окружающее пространство мало чем напоминает что-то уж очень величественное. Руины города похожи на железных монстров: безжизненных, раскуроченных, валяющихся разодранными брюхами к коптящимся небесам. Запах аммиачной селитры, расползающийся вокруг мертвых чудищ заставляет задерживать дыхание, чтобы не вывернуться наизнанку рядом с Хеймитчем. Кругом мусор, каменная крошка и железяки. Ничего схожего с тем богатством, которое я видела впервые посетив Капитолий. Тринадцатый дистрикт сравнял господ с их слугами и сейчас у меня стойкое ощущение, что я стою посреди отшиба Шлака. — Откуда пришло? — осматривается Мелларк, а я отвечаю на его вопрос раньше, чем он сам увидит: — Сверху. Огромное офисное здание из блестящего затемненного стекла насквозь прошито раскуроченным планолетом, лопасти которого еще вертятся по инерции и разбрызгивают повсюду горючее. Оттуда и мерзкий кислый запах топлива, вперемешку с гарью после ночной бомбежки. Видимо этот неприятный случай и вызвал настоящее землетрясение, показавшееся мне внутри здания концом света. — Наш? — Уже нет, солнышко, — харкается ментор и утирается рукавом куртки. — Мы теперь сами по себе. Отойди от высотки... И, как по заказу, что-то металлическое отрывается от обшивки карниза, падет около меня и задорно звенит, перекатываясь дальше по проулку. Застревает в решетке сливного отверстия и продавливает асфальт, как кнопку диаметром метр на метр. — Ловушка. Она самая. В памяти всплывает момент моих собственных игр, когда обратный отсчет до гонга медленно отмеряет последние секунды твоей жизни и ты ждешь, так долго ждешь чего-то, что боишься пошевелиться. Вот и сейчас тоже самое происходит со всеми нами. Бегло рыская глазами по руинам, каждый пытался найти изменения: монстров, газ, пожар, лазерные установки... В общем все то, что так любят распорядители игр. Но тщетно. Ничего не поменялось. Треклятый планолет так же натужно гудел, строения еще бренчали поломанными костями, а по воздуху гулял мерзотный дух революции. Ничего нового. — Холостая? — Артиллерия уничтожила большую часть, — мямлит Хеймитч. — Но нужно быть на чеку. Видите что-то более-менее целое — стреляйте. И смотрите под ноги. — Ты знаешь дорогу? — интересуюсь я. — Ты сама ее знаешь, Китнисс. И действительно. Это огромное офисное здание раньше имело форму бутылки, и я часто всматривалась в него из окна своего номера в Тренировочном центре. Просто оно очень необычное и переливается на закате всеми цветами радуги. Видимо как раз из-за этих затемненных панелей на корпусе. Значит дворец президента ровно напротив, мы пробежали миль шесть, если не больше от смотровой. Или не пробежали. Меня дотащили.

***

— Лучше не смотри, — сын пекаря продвигается вперед меня, чтоб закрыть спиной от созерцания последствий бомбардировки Капитолия. Мы уже не один час идем в полной тишине, прижавшись друг другу и периодически стреляя в ажурные плафоны уличных фонарей или яркие рекламные щитки. Я все делаю пистолетом, чтобы не тратить стрелы, но оттого сильно мажу и каждый раз слышу недовольное ворчание ментора позади. Сначала я шла не вглядываясь ни во что, помимо сохранившихся в целостности мелочей, а потом в нос ударил запах паленой плоти, и я увидела... маленькую женскую ручку под завалами. Обугленную и наманикюренную ярко-розовым лаком с кислотно-зелеными разводами. Дальше меня ждало несколько мертвых тел мужчин, хотя не могу с точностью утверждать их причастность к сильному полу, ибо на одном была вовсе юбка. Я стала хладнокровной. Эта мысль посещала меня и ранее, но ровно до того момента, как мы не натолкнулись на разваленный серебристый замок, который я видела пару раз в детских сказках. Небольшой, с башенками и подвесными мостиками. Это был чудной детсад из мечты любого малыша, превратившейся в страшный сон каждого взрослого. Садик с постояльцами. Не живыми постояльцами. Уже... не живыми. Зря я не послушалась Пита. Когда мои глаза встретились с остекленевшим взглядом рыжей девчушки, навзничь лежавшей поверх тлеющей диванной подушки, самообладание покинуло меня. Оружие вывалилось из непослушных пальцев, а ноги подогнулись, и я рухнула рядом с трупом. Такая непостижимо маленькая и светлая, посреди всего этого кошмара. Абсолютно не тронутая ни золой, ни копотью. Чистая, раскинувшая крылья птичка, открыто взирающая в синее небо и ватные облачка. Стремящаяся улететь отсюда, как можно скорее, но больше не умеющая ни летать, ни петь, ни дышать... Переломанная и изувеченная... — Китнисс... — победитель остановился, но подходить не стал, а я положила трясущуюся руку на фарфоровое личико ребенка и провела ладонью до подбородка, закрывая остылые и податливые веки, то ли про себя, то ли наяву повторяя то же, что услышала минутой ранее: — "Лучше не смотри"... Что же вы наделали. Что же мы наделали... — Китнисс, прислушайся... Хеймитч подходит ближе и перешагивает через несколько сваленных в кучу камней, а я все не понимаю что я тут делаю и как теперь вообще прийти в себя, но слабый писк, похожий на кошачий, пробивается через череду вакуума, навалившегося мне на плечи. Кто-то... плачет? Кто-то живой? Ментор уверенно направляется в сторону звука, распихивая баррикады и в какой-то момент застывает на месте, лишь немного поворачивая голову в нашем с Питом направлении. — Уносите ноги... Зачем? Мужчина будто бы зажмуривается и отступает на шаг, но остается невредимым, хотя прямо из под земли, в том месте, где он только что стоял начинает просачиваться бурая жижа, шипя и пузырясь по мере прибывания. Хэймитч, аккуратно переставляя ноги, плетется к нам задом наперед, когда как асфальт трещит по швам и из него уже начинает фонтанировать эта дрянь, растекаясь по кругу и ударяясь о бордюры. — Я сказал уносите ноги! — хрипло орет ментор и уже разворачивается, улепетывая прочь, а я замечаю, как столб фонтана превращается в чернеющую волну, захлестывающую все окружающее пространство. Надо послушаться в этот раз. В этот раз точно! Черт, если бы мне кто-то сказал, что посреди мегаполиса может возникнуть настоящее цунами, как в древние времена, когда природа уничтожала людей за их преступную халатность по отношению к ней — я бы ни в жизнь не поверила. Руины замка, которые только недавно были детским садиком, заливает кипящей смолой, на подобии гудрона, только пахнувшей слишком знакомо и жидкость начинает жить своей жизнью, нарушая все законы физики, пробираясь по стенам высоток и накрывая небо куполом. Запах... так пахнут раненные. Пахли, когда их приносили к нам домой. Это свежая кровь. Господи боже... В отличии от обычной ситуации, сейчас я несусь по улице совершенно не задумываясь о своей безопасности, только вылавливая очертания черной брони Пита впереди себя и различая топот ног позади. Хеймитч ближе всех к разрастающейся волне, которая уже раздулась до невообразимых размеров и буквально накатывает на подошвы наших ботинок. Если бежать прямо — то нас вот-вот накроет. Мне ясно одно: я не хочу свариться заживо в чьей-то крови. Не хочу! — Дом! Пит! Дверь! — кашляю я на бегу от жуткой, стальной вони. — Любую, быстрее! Мелларк реагирует молниеносно и первым делом бьет ногой в ставни небольшого, белоснежного магазинчика, но ничего не выходит, а останавливаться, чтобы попробовать снова у нас просто нет времени. Да что же это! Эбернети кричит что-то нечленораздельное, а потом несколько раз стреляет вперед, и я замечаю, как падет цепочка с замком на порог жилого домишки, упрятанного в углубление между двумя здоровенными кирпичными постройками. Победитель тоже не упускает это из виду и первым делом тянет ко мне руку, чтобы быстрее затащить нас на крыльцо, но только дверь перед моим носом открывается, как Пит ее тут же захлопывает изнутри и проворачивает щеколду. Как это? Почему? Сильнейший удар с той стороны, вышибает из моих легких воздух и почти валит с ног. Все во мне занемело, как от заморозки. Колкие мурашки прошлись вдоль позвоночника и застряли на кончиках пальцев. За хлипкой на первый взгляд дверью ураганом проносилась смоляная волна, выдалбливая неровный ритм по поверхности здания и заставляя съежиться от ужаса. Петли дребезжали и выкручивались, а к моим ногам со звоном опрокинулась маленькая ржавая гайка, от которой я немедля отступила словно она несет за собой саму смерть. Вой капитолийской ловушки усилился и кольцо мужских рук сцепилось на моих плечах с силой проворачивая мое тело и заставляя спрятаться за широкой грудной клеткой победителя. Я уже зажмурилась, ожидая самого страшного... Но вдруг все смолкло. Так же быстро как началось. Стихло, погружая комнату в полумрак. Исчезло. Испарилось. Кончилось? Вес тела Пита перестал давить на меня, и я подняла глаза, всматриваясь в бледные черты юноши. Свой собственный, бьющий по перепонкам пульс, вернул меня в реальность, а ощущение онемения вернулось и осело на языке... — Ты... Ты закрыл ее... Я будто бы со стороны услышала клокочущий хрип в ребрах, сжатых бронежилетом и тугими ремнями. И слезы. Я почувствовала слезы на своих щеках, что стекали к подбородку ручьями и крупными каплями бились о кирзовые сапоги. Он не успел, да? Не добежал. Нет его... — Что ты сделал?! Что... — Сам не знаю...