Излом твоего плеча

Стрелки часов над электронным камином бежали с ненормальной скоростью. Я уже успела пересмотреть весь интерьер, буквально запоминая каждую трещинку или потертость, но никак не удавалось выдавить из себя хоть словечко... Пит тоже молчал. Нам обоим было о чем подумать и даже о чем не задумываться... Капитолий периодами сотрясали отголоски возобновившихся боевых действий, где-то слышались крики, где-то раскаты автоматной очереди и пальба. Домишко, в который мы, спасаясь, заскочили, кажется, был единственным нетронутым местечком на всей улице. На столе крохотной кухни стоял недопитый чай и лежали крекеры, а на диване в гостиной валялись раскрытые книжки и скомканный плед. Видимо, хозяин квартиры спасался бегством второпях, хотя захватил с собой столовое серебро, оставив от него только бархатную коробку на трюмо в коридоре. Жители столицы странные. Пестрые, изнеженные, абсурдные, но они тоже люди. Они умирают, теряют близких, спасают самое дорогое, боятся.... Кто придумал строить светлое будущее на костях темного прошлого? Зачем стирать с лица земли то, что было непонятно, но величественно? Вся эта техника, все эти здания, даже порядки... Сидя в уютной комнатке с двуспальной кроватью, я смотрела на бежевые шелковые занавески, пронизанные серебристой вязью, и видела лица тех, кто мог бы тут жить. Моя мама с сестрой хорошо вписались бы; представляю, как они суетливо хлопочут у плиты и пекут наивкуснейшие пироги с почками. Тоби понравились бы все эти витиеватые декоративные растения в горшках, Гейл непременно не поместился бы даже на трехспальной кровати и смешно поджимал бы ноги... Почему мы воюем? Мы абсолютно одинаковые, если смыть с капитолийцев весь грим и дать им в руки мотыгу. Возможно, они, как дети, начнут кривится и неумело рыхлить землю, выкорчевывая даже нужные корни, но и я такой была давным-давно. Нас можно обучить пользоваться техникой, а их можно научить ручной работе. Кто вообще нас разделил? Зачем? Почему последнее, что увидел Хеймитч, — это не хибара с гусями и полный погреб самогона, а наши с Питом трусливые спины? Я не виню ЕГО. Стараюсь не винить. — Когда мне было одиннадцать, — говорит Пит, тихо вошедший в комнату и прислонившийся лбом к серванту со стеклянными яблоками внутри. — Перед своей первой Жатвой, я сбежал из дома посреди ночи, нарушая комендантский час. — Зачем? — безэмоционально интересуюсь, стараясь не глазеть на парня. — Посмотреть на Хеймитча, — задевает больную мозоль победитель, и я выдыхаю из легких горький, горячий воздух. — Я пробрался в Деревню и глядел на то, как единственный выигравший эти игры человек из нашего дистрикта пьет мутную настойку Риппер на облезлой веранде и смеется, разговаривая сам с собой. Мелларк отчаливает от серванта и приземляется рядом, вроде бы пристраиваясь ко мне, но в последний момент передумывая и отворачиваясь. — Он репетировал речь, которую ему предстояло сказать поутру. Лепетал что-то невнятное про бессмысленность этой речи. Ухохатывался, решая для себя, стоит ли ему надеть серый свитер или на черном блевотину будет видно чуть меньше. А потом он успокоился. Оставил бутылку и начал молиться. Так, как нам рассказывали на уроках еще в младших классах. Помнишь? Про религию. Про бога, который все видит и все слышит. Помню. Люди прошлого верили в чудеса, а здесь они запрещены законом. — Бог слышал его, Китнисс. Хеймитч просил, чтобы эти дети умерли безболезненно и как можно скорее. Так и случилось, — Пит опускает голову и снова виновато чешет затылок. — Когда я был на своих играх, то вспоминал этот день и представлял, как мой ментор сидит и смотрит на меня через экран, всем сердцем желая, чтобы я наконец свернул себе шею. Неожиданно для самой себя прыскаю, понимая, что доля здравого смысла в молитвах Эбернети была. — Когда я очнулся в госпитале с этой вот дрянью, — парень со звоном стучит по металлической облицовке протеза, — Хеймитч был рядом. На нем был белоснежный свитер без единого пятнышка. И он был трезв. Не поздравил, не посочувствовал. Просто после этого пробуждения я не помню ни дня, в котором его не было рядом. — У него не было детей, так что... — Не был я ему пасынком, брось. Он жил один в Деревне. Совсем. Много мучительных лет он разговаривал только со своими призраками... Родители не выдержали его соседства и вернулись в пекарню, да мы говорили уже, так сподручней работать. Не суть. Я остался с ним тогда, а сейчас закрыл перед ним дверь, Китнисс. Не могу себя узнать... Юноша смотрит на свои ладони, а меня вдруг под ребро колет то, что мои душевные кульбиты — ничто по сравнению с его чувством вины. Я не должна оставлять его наедине с этим... — Пит, — положив руку на плечо сына пекаря, чуть разворачиваю его к себе и заглядываю за завесу золотистых ресниц, всматриваясь прямо в глубины синего океана, штормовым валом бушующего в его в глазах. — Прекращай. Всех не спасешь. Не верю, что я это сказала. — Дело не в том. Он не зря хотел их смерти, он знал, что оттуда не возвращаются, и то что приезжает из Капитолия на поезде — совсем не похоже на тебя прежнего, как суррогаты. Сходство есть, но внутри что-то инородное, чужое, искусственное. Это так странно... Я всегда думал, что люблю тебя просто так, так должно было случиться. А теперь понимаю: это единственное, что я о себе знаю и в чем уверен... Даже тени испуга не промелькнуло на лице Пита Мелларка, он будто бы совсем не понял, что только что сказал, и, чисто по-инерции, произнес слова, которые слишком долго вертелись у него на языке. А я испугалась. По настоящему испугалась этого непонимания... — Нужно выйти отсюда, — чувствую, что спина становится липкой от пота, но стараюсь говорить спокойно, как на охоте обходят стороной дикого зверя. — Как бы там ни было, сидеть на месте — не лучшая идея. — Тогда я схожу, поищу что-нибудь, возможно, здесь есть сменная одежда. Все же, залившись краской, я даже отсаживаюсь подальше, мысленно проклиная себя за то, что вообще стесняюсь таких вещей. Обделалась на его глазах. Вот ведь... За окном заметно светлеет оттого, что кровь сползает со стекла липкой паутиной и пропускает дневной свет, а я все думаю о Хеймитче Эбернети и об этой странной, несправедливой судьбе, что обошлась с ним слишком жестоко. О сальных волосах грубого ментора и редкой, ершистой щетине на впалых щеках. О его дурацкой манере держать при себе нож, когда он спит, и о том, что теперь представляет мир без него. Это странно, но все абсолютно так же, только появилось чувство, что нас покинул взрослый в толпе, и мы вмиг растерялись. Когда умер отец, такого чувства не было. Мое существование сотряслось и осталось в руинах после его ухода. Там негде было теряться, все было четко и ясно, будто бы с нашего трухлявого дома спал защитный экран, обнажив все прорехи. Если бы я могла повернуть время вспять, закрыла бы я дверь? Да. Я помню, что уже не видела его, когда забегала. Только край багровой жижи за плечом сына пекаря. Не было уже Хеймитча. Проходит какое-то время, прежде чем мне удается отпустить все это и почувствовать сильную усталость. Все в этом месте кажется таким далеким и неправдоподобным, что становится смешно. Правда ли за этими стенами трупы детей, взрослых, стариков? Правда ли я недавно видела своего двойника? Все как в дурном воображении, много лишнего и не толики знакомого. Что делать? Идти в наступление вдвоем? На кого наступать-то? Где хоть один союзник? Кто мы теперь? — Кит... Нисс... — то ли я засыпаю, то ли уже сплю, но в одинокой комнатушке, где кроме меня больше никого нет, звучит знакомый голос друга. Из ниоткуда. Прямо в моей голове, прорываясь сквозь череду глупых, ребяческих вопросов. — Ты слышала? — на пороге появляется Пит, цвет лица которого оставляет желать лучшего. Бледный, как смерть. — Китнисс... Славы... Взята... Свободна... — снова шипит у меня в ухе. Шепард? — Эван! — кричит победитель, зажимая мочку и приседая рядом со мной. — Эван, мы не разобрали ни слова! — Повстанцы захватили весь восточный коридор, вам там не пройти. Где вы? Живы? Ранены? — Нет, — качает головой Пит... — Все в порядке, ты сам как? — Со мной Бити и Джоанна, Финник и Чума где-то под улицами, в сточных трубах, а больше мы не с кем не смогли свя.... — Эван! Даже я пугаюсь на секунду оттого, что эта тонкая ниточка, появившаяся ниоткуда, — порвется. — Я здесь, но не знаю на сколько. Послушайте, вас приказано убить или по возможности обезвредить и доставить в Алькатрас, если попадетесь Тринадцатому на глаза. От ваших рук гибнут революционеры... — Мы ничего не делали! — ору я, но Шепард игнорирует мои стенания, обращаясь к сыну пекаря: — Пит, у вас один единственный шанс. Если Койн начнет переговоры во всеуслышание, то народ распнет вас, как предателей, прямо на месте. Вам нужно к западному коридору, где... — писк и скрежет снова прерывает поток информации. — Кому смог передать, тем сказал. Все будут у ворот дворца в полдень следующего дня, не раньше и не позже. Выходите ночью, Уна будет ждать до полудня. ВОРОТА! До полудня! Слышал?! — Так точно, — свешивает светлую голову парень, и тишина на том конце провода дает знать об окончании разговора. — Где он? — почему-то спрашиваю я, припоминая, что солдат Шепард должен был остаться в Тринадцатом. — Ближе, чем ты думаешь, — ухмыляется Пит. — Чего я опять не знаю? При чем здесь Уна Олдридж? Она разве не заодно с главой повстанцев? Что, черт возьми, за последний шанс ждет нас у ворот дворца в полдень? Кажется, зудевшие вопросы так и слетают с моего языка, вбивая в тело победителя невидимые гвозди, он куксится, мученически болтает головой и, наконец, сдается, приземляясь рядом со мной и поджимая колени. — Давай я расскажу тебе то, что знаю сам, а ты сама решишь, как к этому относиться? — Попробуй, — во рту пересыхает, и я шумно сглатываю, ожидая открытия ящика Пандоры: — Уна Олдридж не имеет ничего общего с Альмой Койн. Их объединяет лишь то, что они обе матери, потерявшие своих детей по вине одного и того же человека...

***

Пит Мелларк все говорит и говорит, а у меня кровь отливает от лица, когда я слушаю рассказ все той же истории нашего государства со стороны, доселе остававшейся в тени. Очень давно, почти восемьдесят лет назад, когда дистрикты восстали против своего правительства, в огне революции кровавыми чернилами был подписан договор между столицей и находящимся на отшибе Панема районом, ставшим практически зоной отчуждения из-за огромного запаса ядерного оружия, грозящего катастрофой всему живому. Тогдашний президент испугался последствий конфликта и пошел на попятную, разрешив Тринадцатому дистрикту существовать независимо от государства. Но шли годы, и неподконтрольная территория стала мозолить глаза из-за явной автономности и процветания. Кориолан Сноу на момент инаугурации, обладал своими собственными планами в отношении всего, до чего возможно было дотянуться. Он понимал, что взять нахрапом ядерный дистрикт не получится, но мечтал монополизировать бывшее северо-американское плато. И как в случае со всеми, кто мешал ему в окружении, он решил брать желаемое измором. В Тринадцатом началась эпидемия. Страшная, взращенная искусственно в капитолийских лабораториях и унесшая жизни множества людей, включая ребенка Альмы Койн, только севшей в кресло лидера дистрикта. Серая тень, преследовавшая образ президента Панема — Уна Олдридж заняла должность министра, как раз в момент, когда глава Тринадцатого приняла решение забаррикадироваться и наращивать мощь, чтобы больше никогда не дать Сноу в руки лишние карты и в один прекрасный момент лишить его всего, что ему дорого. У Кориолана всегда был пунктик на кровные узы. Практически все его приближенные не имели родных, посвящая всю свою жизнь "служению" народу. Уна знала обо всем, что творится в овальном кабинете, но и подумать не могла, что одно слово, сказанное президенту против его политики, — лишит ее и сына и мужа. Ей всего лишь показалось слишком жестоким умерщвлять сотни людей под землей с помощью сыворотки холеры. Там ведь жили не только военные, но и их семьи. Супругу министра обороны стало плохо с сердцем, причем капитолийские врачи так и не смогли его спасти, а ребенок через время бесследно исчез, будто растворился, не оставив после себя и следа. Странно? Совсем нет. Уна Олдридж похоронила глубоко в себе любые попытки перечить власти и больше не сходила со своего места позади трона Кориолана Сноу. До этого момента. Она, как могла, старалась защищать победителей и, чем могла, помогала трибутам, виня себя в смерти каждого из них, будто оплачивая тем самым счета, выставленные всем детям Панема по ее команде. Так и было: днем она пачками подписывала расстрельные дела, а ночью не могла уснуть, продумывая, как ей все это остановить. Никто бы ей не поверил. И Пит бы ей не поверил никогда, даже после того, как она выкупила его на аукционе и дала шанс не распрощаться с чувством собственного достоинства. Но был один нюанс. О котором не знал никто, кроме нескольких людей в Панеме. Уна потеряла своего ребенка, но это не означало, что он мертв. Мальчика вывезли за черту города по ее приказу, дав ему новое имя, не придуманное, а взятое у умершего с голоду сиротки из ближнего дистрикта. До революции, до того момента, когда министр обороны Капитолия переступил порог Тринадцатого дистрикта, ее сын не представлял, кто его родные, хотя она знала о нем все и даже ухом не повела, когда увидела его перед своими глазами. При рождении его назвали Виктор, в честь деда, бывшего казначейским секретарем в парламенте государства. Теперь его зовут Эван. Эван Шепард. — Она не поддерживает Альму Койн? — еще не отойдя от потрясения, спрашиваю я. — Никогда. Она не поддерживает никого в этой войне. Она хочет мирного неба над головой своего ребенка. Это единственное, что у нее есть. Она борется не за власть, Китнисс. Уже нет.