Излом твоего плеча

— Для чего этот спектакль? — хмурится изможденный седой мужчина, который секунду назад спорил с военным, и я начинаю узнавать в нем совсем неожиданного персонажа. Он так постарел. За такой короткий промежуток времени... Что с ним случилось? — Любой, кто хочет занять высокое положение — боится упасть. Ей нужно показать какими жертвами обходиться этот конфликт, прошлое поколение эта постановка успокоила на семьдесят с лишним лет, ей хватит, — подмигивает Плутарху Хевенсби госпожа министр, нажимающая на кнопку маленькой коробочки. Яркий синеватый луч пронизывает пространство являя всем изображение карты окрестностей президентского дворца, вплоть до знакомых каждому жителю мраморных ступеней, укрытых бирюзовым ковролином. — Что от нас требуется? Убить Койн? — звучит голос подошедшего Финника Одейра и примостившегося рядом с жующей галету Астрой. Его переодели в свежую униформу и даже причесали, судя по тому, что каждая мокрая кудряшка на голове парня выглядела просто идеально. — Ни в коем случае. Вы сами все сейчас увидите... Картинка резко отдалилась и постепенно стала наплывать на дворец, позволяя детально рассмотреть все нюансы в полной статике. За вереницами мирных столичных жителей с цветными тюками просматривается пропускной пункт и противовоздушная оборонительная система, защищающая президентскую резиденцию. Повстанческая граница проходит как раз перед площадью парада, а за ней белые мундиры плохо скрывают толпу знакомых фигур в черных панцирях. Взведенные затворы революционеров и направленные на них дула пистолетов армии миротворцев выглядят так фальшиво на фоне спокойных лиц суррогатов, выстроившихся ровной линией перед кованным забором. Ни один мускул не дрожит на лице клона Пита Мелларка, он осматривает светлыми глазами толпу, то ли выискивая что-то, то ли ожидая приказов, но чутье охотника проводит параллель между этими созданиями и теми, которых я видела на играх через экран телевизора. Переродки еще никогда не были настолько пугающими. Никогда. Их создавали уродливыми, мутировавшими, внушающими отвращение, но эти существа... Их как будто бы явили миру для других целей. Не знаю пока что, возможно не только ради доверия общественности. Как им можно доверять? Это идеальное извращение самой сути существования человечества... Но к ним не подобраться, а революционеры просто не смогут сложить одно с одним, если вдруг из неоткуда появимся мы и спутаем все карты. Никому нет дела в этой страшной картине исхода войны до мелких сошек... Почему они там? Почему так неестественно замыкают ряды? Это последний рубеж? Изображение являет нам лицо Хеймитча Эбернети, напряженно всматривающегося в проходящих мимо капитолийцев и меня передергивает. — Ничто вас не смущает? — нарушает тишину голос министра обороны. — А чем собственно... — Они безоружны, — срывается у меня предположение, и десятки глаз недобро сверкают в сторону видеозаписи. — Пленники... — Любопытно, Китнисс, — улыбается Уна и приближает картинку, показывая всем нам стяжки на запястьях суррогатов. — Она их придумала, она их оклеветала, она же их и взяла под свое крылышко, как гарант красивой сказки о мучениках, павших от рук тирана, который тоже является выдуманным... Замечательный способ начать все с чистого листа, ведь вы по сути своей пережиток темного прошлого, единственные, кто может возразить, не согласится и, что самое важное — ваш голос будет услышан. Женщина практически смеется, говоря все это, но мне, как и остальным победителям — становится не по себе. Альма Койн не зря годами планировала захват власти в Панеме. Все идеально, даже если мы вмешаемся. И одна и другая сторона считает нас чужаками. При первом же выстреле в любую сторону — мы начнем погибать. — Что делать? — Ну противостояние военных лагерей я беру на себя, а вот вам нужно разобраться со своими болванчиками. Бити? Как будто из воздуха прямо рядом со мной материализуется невысокий мужчина в роговых очках и семенит к проектору, нажимая мелкие светящиеся кнопочки. А от моего взора не укрывается тень облегчения на лице Вайресс... — Мы можем выиграть для вас минут семь не больше, дымовые шашки не опасны, но отрежут происходящее около ворот от остального мира на некоторое время, — видеозапись с площади сменяется панорамой, где вместо настоящей цветной картинки, всплывают только очертания зданий и людей. — Самый простой способ, это слиться с толпой горожан и добраться до суррогатов, пройдя пограничный пункт досмотра через вот этот закоулок, там наш человек, но я не уверен насчет зрения ваших противников, сколько я за ними не наблюдал — мне кажется, что они больше машины, нежели люди. — Машины? — кашляет Финник, подавившись отобранной у Астры галетой. — Они не чувствуют боли, но истекают кровью. — Это не кровь, по крайней мере не то, что принято называть "кровью". Помните огромные ящики с носителями, которые мы доставили вместе с "экспедицией" в Тринадцатый? — собравшиеся начинают усиленно кивать, и умник поправляет очки, делая глубокий, полный усталости и сожаления вздох. — Я имею дело с техникой всю свою жизнь и точно знаю, что такой объем железа должен был весить намного больше. Мое предположение, что там они и находились все время нашего пребывания у повстанцев. Почти тридцать саркофагов с оружием, придуманным ради одного дня... А я не смог открыть... Не успел. — Все это как-то слишком... — не верит заметно побледневшая светловолосая победительница из Первого дистрикта, и я ее понимаю. — На играх уже были похожие концепты, например четыре года назад распорядители состряпали целый улей с искусственными мутантами, чьи нервные окончания были успешно соединенный электронным волокном. Стоило наступить на букашку — и она тут же лопалась, как воздушный шар, создавая вокруг себя разряд небывалой мощности. Вся проблема искусственного носителя в том, что он недолговечен, наука еще не создала тканей, прочнее человеческих, проводника более чувствительного чем мозг и двигателя надежнее сердца, поэтому я думаю, что ваши клоны уже не настолько опасны, насколько были в самом начале. Да и среди нас есть живое доказательство существования робототехники... Пит громко фыркает. — Семь минут это много, — подводит итог темнокожий победитель с перемотанной грудной клеткой. — Как бы там ни было, другого выхода нам не оставили. Вы сами-то не боитесь нас, госпожа министр обороны? В чем ваша выгода от всего этого? Прикусываю мягкую щеку, заставляя себя не сказать ни слова и продолжаю наблюдать за строгой женщиной, на секунду снова улыбнувшейся краешком своих бледных сухих губ. — Тебе было девятнадцать, когда ты выиграл свои игры. У тебя есть двое внебрачных детей от разных женщин, одна из которых твой спонсор. Мама скончалась от полиомиелита три, может быть четыре года назад. Из-за отца, свалившегося в обморок после рабочего дня, ты опоздал на поезд в столицу. А однажды ты пронес с собой в министерское ложе косточку от сливы, украденной со стола секретаря президента во время обсуждения тактики твоих трибутов. Забавно было, я все думала ход это такой или просто глупость, даже потом пыталась понять можно ли этой косточкой убить кого-то с расстояния... — К чему это? — У тебя есть своя собственная жизнь, Рей. А у меня кроме ваших жизней почти тридцать лет не было ничего.

***

Слабые разъяснения. Тот, кто прошел столько же сколько прошли победители никогда не поверит красивым речам, но, как сказал мой единственный союзник: лучше уж поверить врагу, чем не поверить другу. Наверняка Пит знает Уну намного дольше меня, но мне становится все больше и больше тревожней от причин этой непонятной мне связи. Я их просто не понимаю. Разве она не плетет те же самые интриги? Чем она лучше? — Обернем тебя какой-нибудь бархатной занавеской и сойдешь за модницу, главное слиться с толпой, — Пит проверяет всю мою амуницию, елозя руками по всем ремням, как и я тогда, когда мы поднимались в планолет перед отправкой в столицу. Он нервничает. Считает секунды до конца всего этого и действа и точно так же боится, что этому всему нет ни конца, ни края. — Спать не хочешь? Нам не сказали более ничего подробного. Только задание справится с суррогатами, потому что они представляют именно для нас самую большую угрозу. Какой "спать"? Спросить больше нечего? — Пит, — одергиваю я парня, пытаясь притянуть его ближе и дать себе хотя бы пять минут надышаться им, почувствовать себя не здесь, не в этом кошмаре. Юноша заметно расслабляется и обнимает меня, выдыхая теплый воздух на мою макушку. — Все хорошо, Китнисс. Все будет в порядке... А это слабые утешения. — В прошлом Мардж уже предупреждала меня о тяжелой болезни Сноу, я почему-то даже не удивилась, что президент мертв. Но ведь это никого не останавливает. Почему? Разве не он был причиной всех бед? — Может и был, — отстраняется юноша. — А может быть никто ни в чем не виноват, хотя скорее виноваты все, Китнисс. Нам всем есть за что поплатиться жизнью. Скажешь мне что-нибудь на последок? — Нет, но я бы спела. Как птичка в клетке и без гнезда... Не скажу. Не смотри так. Это не прощание.

***

Любой на нашем месте задался бы кучей вопросов и нашел бы тысячи причин не участвовать в этой вылазке. Ничто не гарантировало нам безопасность, не было никаких весомых причин продолжать конфликт именно с нашим участием, но все мы были вымотаны и физически и морально. Скажи нам сейчас сброситься с высотки — думаю больше половины согласилось бы без всяких возражений. Все хотели свободы: от тирании, от обязательной ежегодной жеребьевки на игры, от голода, от постоянного страха. Я словила себя на мысли, что мне уже все равно, как там дальше... Цветные тряпки, сетчатые тюки и замшелые головные уборы, найденные в близлежащих квартирах капитолийцев украсили наш отряд, превратив всех победителей в облако пестрых насекомых. Некоторым потребовался легкий грим, а таким, как мне — владельцам крупногабаритного оружия, пришлось накидывать на себя сверху чуть ли не стеганные одеяла, чтобы прикрыть луки, мечи и даже зубчатые серпы. Хорошо, что это подходит под местную моду. Приказано было выходить небольшими группами, чтобы не привлекать большого внимания, и когда мы с Питом и Джоанной вышли из подземки, под которую был замаскирован вход в ангар, то попали прямиком в плотную реку беженцев, стекающихся во дворец президента. Мягко взяв меня за руку, Пит переигрывал, стараясь нервно переставлять ноги на манер окружающих, но кажется всем было наплевать на нас будь мы даже голые. Жители Панема не обращали на нас внимания, они семенили дорогими башмачками, не отрывая взгляда от асфальта и старались не сталкиваться ни с кем, хотя это неизбежно произошло, когда поток стал втискиваться в узкий загороженный коридор, по обе стороны которого расположились революционеры Тринадцатого с командованием. Капитолийцы стучали от страха зубами. Человек, голосивший в рупор, что мирное население никто не тронет издевательски пялился на оцепеневших граждан, но просил не паниковать, не создавать давку и проходить дальше к месту дислокации уцелевшей части миротворческой армии. Мы так и поступили. Точно так, как все, мы втроем прошествовали к другому вражескому лагерю огороженному стальными противопехотными ежами вдоль которых протянулась допотопная колючая проволока. Было видно, что все это великолепие состряпали в второпях. Сплошные баррикады, огромное количество бегающих между шеренгами медиков, продовольственные ящики, и сваленные в кучу боеприпасы. — Нужно подобраться к пропускному пункту, — зудит мне в спину Джо, плетущаяся из-за усталости кое-как. — Вот смотрю я на себя со стороны и даже убивать не хочется такую красотку. Завидев между головами военных выстроенную вдоль забора шеренгу суррогатов, мне чудиться старая добрая охотничья ловушка на медведя, где приманку кладут на самое видное место и оглушают животное со всех сторон шутихами, заставляя зверя прикончить себя самого постоянно наступая на мелкие заряды и в секунды истекая кровью из-за испуганного, бьющегося со всей дури сердца. Может я права? Тогда всем крышка. Еще не дойдя до досматривающего граждан солдата, мы тормозим, обращая взгляды на включившиеся экраны с обоих сторон улицы. Звучит государственный гимн и на черном, траурном фоне ярко полыхает эмблема Панема, как бы олицетворяя собой суровое пламя революции. — Граждане Панема, — картинка являет нам лицо Кориолана Сноу с заложенной красной розой в петличке лацкана темного пиджака. — Я обращаюсь к вам, как законный правитель государства, возможно в последний раз. Я оберегал вас с первых дней своего вступления в должность президента и по сей день, сохранял крупицы единства в ваших сердцах и защищал всеми силами от сторонников радикального правления. Но сейчас, в день великой скорби, в день когда все взоры направлены на столицу, сердце нашего государства, вероломно раздавленное узурпаторами, я хочу обратиться к тем, кто начал эту бессмысленную резню, безнаказанно проливая людскую кровь. Вы не победители. Ваши победители перед вами. Ради них, ради тех, кто еще не разочаровался в ваших методах добиваться желаемого любыми путями, мы предлагаем вам мирную капитуляцию, мы предлагаем вам... — изображение рябит и искажается и уже через секунду гаснет, а над нашими головами начинает разрастаться неразборчивый гул, который пугает мирных жителей так, что они визгливо кричат вперемешку с командами солдат отступить назад. Мгновение. Вспышка. Прилетевший из ниоткуда снаряд разрывает телеэкран на части, а под ноги клонам со звоном падают серебристые баллончики из которых поднимаются клубы молочного дыма. Шашки? — С вами говорит Тринадцатый дистрикт, — из уцелевших колонок вещает грубый голос Альмы Койн. — Мы не заключаем мира с предателями. С ними? С нами? Пит сдирает с меня оделяло, попутно сбрасывая с себя мешающие вещи, и тянет нас дальше в толпу, прорываясь к суррогатам, но еще один снаряд приземляется на другом конце окруженной военными толпы, и люди начинают вопить со всех сторон, пускаясь в бегство. — Что это? — Не знаю, — шипит сын пекаря останавливаясь и наблюдая за паникующими гражданами, расталкивающих заметно напрягшихся военных. Кто-то из солдат не выдерживает и стреляет, возможно в воздух, но это дает старт к полному безумию. Крики, плач, снова стрельба. Запускается череда пулеметных очередей, и линия обороны повстанцев приходит в движение, надвигаясь на дворцовую площадь. Под перекрестный огонь обоих лагерей попадают и мужчины и женщины, как загнанные животные, не знающие куда податься, кто-то уже замертво падает, а кто-то от страха лезет на грузовики и бетонные укрепления. Мое периферическое зрение замечает фигуру человека дергающегося в оборванной снарядом проволоке и кровь начинает уходить с моего лица. — Китнисс! — кричит Пит, и я концентрируюсь на происходящем видя впереди одну из победительниц сцепившуюся с высоченным клоном Брута, который вот-вот проломит ей череп кулаком. Мои пальцы сами находят колкое оперение стрелы, которую я на бегу выпускаю в предплечье бугая. Это дает девушке фору, и она уворачивается от смертельного удара, всаживая нож в подбородок суррогата и с напором его проворачивая, но дым уже стеной встает между людьми забивая воздух запахом водорода, поэтому я теряю из виду, как минимум половину происходящего. Даже Пита. Успеваю заметить только черный ботинок, мелькнувший сбоку и почему-то волочившийся по земле. Где он? Как... Делаю шаг в направлении исчезновения напарника, но снова слышу оглушительный гвалт пулеметной очереди и присаживаюсь, закрывая голову, сетуя на то, чтобы меня не задели ненароком. Кто это? Как можно вообще понять куда ты целишься в таких обстоятельствах? Хотя нет. Можно. Заметив сальные волосы с сединой у существа в метрах трех от себя, я не раздумывая растягиваю тетиву, наконечником пристраиваясь ровно в широкую спину лже-ментора и стреляю, рассчитывая попасть ему прямо в искусственное сердце, но он отшатывается в последний момент и ныряет в дымовую завесу. Мимо. Слышится топот, а уже через короткий промежуток времени то там, то здесь начинают проступать очертания сражающихся тел. Миротворцы и революционеры. Первый и Второй дистрикты. Суррогаты и победители. Мирные жители. Все в кучу, мне начинает казаться, что все резко сходят с ума, но, когда на меня направляется дуло одного из солдат Тринадцатого, я, руководствуясь инстинктом самосохранения, пронзаю стрелой глотку мужчины и даже не успеваю задуматься о том, что я его убила, как в меня со всей своей дури врезается Джоанна, размахивая топором и стараясь даже лежа сверху на мне отбиться от толстой арматурины, которой Пит Мелларк пытается ее прихлопнуть. — Джо! — визжу, чувствуя дикую боль в пояснице, но девушка мне не отвечает, — Пит! — уже умоляю я, протискиваясь дальше и пытаясь хотя бы развернуться. Раздается треск и тело победительницы обмякает, что дает мышцам шанс вытащить меня из этой мясорубки и когда это получается — я на карачках разворачиваюсь посмотреть на случившееся и вижу сына пекаря со стеклянным взглядом смотрящего на труп победительницы с вдавленной скулой. Это он? Или нет? Это она или клон? Что-то снова гремит вдалеке. Что-то опять пролетает в миллиметре от моего уха. Где-то слышится плачь перепуганных людей и туман вокруг потихоньку рассеивается... — Уходи, — шепчут губы Мелларка. — Быстро... Ноги сами отрываются от земли и шаг за шагом становятся все смелее, переходя на трусцу, а на место, где стоит клон Пита падает бомба, охватывая огнем все от его ступней до макушки. Не понимая путей отступления, я просто несусь куда глаза глядят, уворачиваясь, как мне кажется, от прилетающих отовсюду камней или еще чего-то. Замечаю юную девушку с огненно-рыжими волосами, закидывающую одного из сподвижников Койн консервами из ящика, а затем наблюдаю ее смерть от удара кирзовым сапогом в лицо. Стреляю в того, кто это сделал, пронзая глазное яблоко мужчины, крепче сжимаю лук и понимаю, что на меня уже напирают несколько людей, готовых разорвать мою тушку в клочья.... Кажется я теряю самообладание, когда в очередной раз выпускаю стрелу из уже окровавленных пальцев и пытаюсь краем глаза уследить за падающим навзничь очередным человеком, которому не хватило патронов для самозащиты. Пальба больше не стучит глухой дробью по моим перепонкам порождая первобытное желание убежать прочь от опасности. В белесой дымке не пропускающей свежего воздуха не видно ничего кроме красного, багряного, смоляного, вытекающего из всех щелей и в горле пересушивает от едкого металлического запаха крови... Где Пит? Это же не был он. Не был... Пытаясь сознать хотя бы свое положение в пространстве, мне удается не споткнуться о труп под ногами и как-то добраться до железного ежа, прижимаясь к нему спиной, но чья-то стальная хватка тянет меня на землю и совсем рядом звучит сиплый голос командующий прикрыть голову. Сжимаюсь, боясь пошевелиться, но взрывная волна артиллерийского снаряда грохнувшегося в нескольких шагах отсюда, неизбежно отшвыривает меня, а затылок больно ударяется о каменный булыжник раскуроченного асфальта и в глазах на секунду меркнет, наливая тело свинцом и онемением. Нужен воздух. Не могу дышать. Горько... Почему так горько на языке? — Свистят, — лепечет юноша в грязном миротворческом мундире. — Они свистят, когда сваливаются прямо на тебя, а шелестят, если пролетают мимо... Ты в порядке? Друг? Враг? Отползаю, чувствуя хоть какую-то ничтожную силу в руках и ногах, стараясь следить за движениями парня и на всякий случай вспоминаю, как быстрее всего отстегнуть кобуру не занятой луком рукой. Миротворец с сомнением смотрит на меня, а потом будто бы давит из груди хриплый, булькающий звук и плашмя шлепается около моих ботинок с торчащим из спины трезубцем... Не Финника. Не он. Рукоять не оплавлена... Проклятье. Тянусь к стрелам и вытаскиваю первую попавшуюся, закладывая ее на тетиву, но выстрелить не успеваю, потому что слышу свист в небе и вспоминаю недавние слова погибшего солдата... Яркая вспышка снова сносит меня, словно тряпичную куклу и хруст собственных костей смешивается с общим гомоном, выстрелами, хлюпаньем мягкой плоти, и скрежетом металла. Я перестаю понимать происходящее. В ушах закладывает, а кожу лица щиплет от расползающегося по пространству жара, но я все же с горем пополам поднимаюсь на свои ноги и первым делом попадаюсь в руки восставшему из мертвых Хеймитчу Эбернети. Резко. Так, что времени не хватает среагировать. Мужчина хватает меня за глотку... Сильно сжимает рану на шее и смотрит на меня дурными, белесыми глазами в которых я не вижу ни тоски, ни жалости, ни тех горьких лет, что холодом отражались в зрачках победителя. Пальцами стараясь разжать ладони суррогата, я чувствую как по щекам начинают скатываться дорожки слез, а в легких разгораться пламя, мешающее вздохнуть по человечески, но клон непримиримо держит меня, чуть приподнимая над землей и не показывает никаких эмоций от того, что я медленно умираю, начиная уже сдаваться. Отпусти меня. Отпусти... Жесткий удар приклада автомата приделает лже-Хеймитчу прямо в лоб, и он разжимает ладони, роняя меня в колени подоспевшего солдата Тринадцатого, а дальше я вижу над собой кривую физиономию Брайана Свана. Он что-то тараторит, но я все воспринимаю, как через толщу воды, видимо из-за давления в черепной коробке. Ни слова не могу разобрать, только киваю, растирая глотку и стараясь надышаться всем этим смрадом, впуская в грудь дым и запах пороха. Потом со злостью вытаскиваю пистолет из кобуры и несколько раз стреляю в только что чуть не прикончившую меня марионетку. — Вставай, поднимайся! — орет Сван, тряся меня за плечи и приводя в чувства. — Китнисс, уходим! Это ловушка! Это они детонируют, они и есть бомбы! Ловушка на медведей. Сзади раздается громкий треск и столб огня вырывается и тела клона обнимающего со спины Вайресс. Волосы женщины скручиваются узлами, а кожа начинает обнажать мышцы медленно плавясь, как огарок свечи... Она горит, ярко горит и безмолвно кричит от боли, пока на моих глазах не чернеет, как уголек... Что же это... Что... Нет... Две тоненькие светлые косички возникают неподалеку и тоненький подросток с незаправленной в юбку рубашкой пробегает вдалеке, устремляясь к целой веренице медиков в бежевых шапочках. Я замечаю. Замечаю даже будучи в шоковом состоянии, потому что привыкла её замечать на протяжении всей жизни... Не может быть. — Китнисс, — пытается схватить меня за воротник Брайан. — Прим, — тихо хриплю я не в силах сказать это громче из-за боли в горле. — Примроуз... Моя сестра, склонившись над раненным солдатом, старается наложить жгут на раздробленную культю вместо ноги и пачкаясь в его же крови, она дрожащими руками перекрывает поток жизни, стремительно покидающей тело мужчины. Бедолагу бьет судорога и в какой-то момент он ладонью наотмашь попадет Прим по лицу, а я уже готова бежать со всех ног, но боюсь, что это лишь мираж моего спятившего рассудка. Она не может быть здесь. Их не отправляли с нами. Это не она. Я не убивала Хеймитча. Финник не мог пытаться убить меня. Это не Пит был над бездыханной Джоанной... Я не знаю. Я больше не знаю, что мне делать. Кто эти люди? Реально ли все это? Что делать? Почему у него светлые вихры на затылке? Почему? Почему та же нога? Снова сверху шелестит выпущенный снаряд, но я не схожу со своего места, просто стою и смотрю по сторонам, абсолютно беззащитная и растерянная. Ни черта не соображающая и уже улавливающая в воздухе траекторию полета бомбы. Туда. Она летит прямо туда, где сейчас моя сестра пытается сохранить жизнь юноше в черном панцире нашего отряда. Это не правда все. Это все иллюзия. Это не может быть правдой... Нет... Не может... — Пит, — выплываю я из оцепенения, запуская в своем организме самый важный механизм — страх. Что я делаю? Она же там... Они там... Оба... — ПРИМ!!! — воплю раздирая саднящее горло, и только тогда девочка поднимает светлые глаза, видя мое испуганное лицо, ёё вмиг сшибает солдат Тринадцатого, на всех парах врезавшийся в обоих дорогих моих людей. Он накрывает их тела собой за мгновение до яркого взрыва, поднимающего с земли пыль и осколки асфальта, но я замечаю только черные торчащие во все стороны короткие волосы прежде, чем самой свалиться замертво от куснувшей в висок пули.