Излом твоего плеча

С чего начинается все на свете? С зернышка, что упало в почву с отцветшего бутона. С первой каплей воды, оросившей землю и давшей зернышку произрасти. С первым лучиком солнца, согревшим еще тонкий, хрупкий стебель ростка. С первых листьев. С первых побегов. С красоты цветка, который сорвут ради любимого человека и тем самым положат начало чему-то еще... Одно — в обмен на другое. И начала всему этому нет, как и нет конца. Это бесконечный круговорот, в котором каждый из нас — начало. Какая бы это не была прекрасная мысль, ты все равно рано или поздно задашь себе вопрос: а что станет твоим концом? Что за финал ждет тебя и когда? Будет ли это болезнь, старость или что-то более пугающее? У меня была целая жизнь, чтобы подготовится к смерти, но я так и не смогла разобрать где эта грань между "до" и "после". Мое сознание блуждало по лабиринтам прошлого в поисках точки отсчета, того момента, когда судьба решила, что с меня хватит, ведь не обязательно шальная пуля сотрет тебя с лица земли, есть что-то еще, какой-то спусковой крючок, который позволит пуле влететь из дула. Есть палец, что нажмет на триггер. Есть человек, который получит приказ и так далее... И сколько бы я не цеплялась за ощущения ужаса и испуга от застрявшего в воображении уродливого лика войны, память упорно возвращала меня в детство, как будто оно — самое страшное, что мне довелось пережить. Как будто счастье — это твое самое хрупкое состояние, и дай оно ненароком трещину — все вокруг неизбежно превратиться в руины. С чего же я началась? С чего начинается каждый из нас? С боли. Вспомните. Воздух врывается в легкие ребенка вместе с огнем жизни, и малыш истошно плачет, но все остальные вокруг сорадуются его первой победе, а если и льют слезы, то только от счастья. Это действительно счастливый момент, хоть и трудный для всех участников: измученная роженица, перепуганный будущий отец, уставшие повитухи и маленькое, хныкающее чудо в пеленках, которое совсем не понимает, что с ним произошло — все эти люди проходят через страдания ради жизни. Ради чего-то большего, чем являются сами. Но с момента рождения, каждый из нас начинает понемногу умирать... Ребенок растет, и его семья запоминает каждую последующую мелочь, кажущуюся такой же победой, как и первый вздох: первую улыбку, первый смех, первый зуб, первый шаг... И вот уже младенец стал шустрым сорванцом, убегающим подальше от родительских рук, будто проверяя границы этого мира, но как бы далеко он не очутился — голос его матери и отца всегда повезет обратно, домой. Он схватится за ладонь мамы, другой рукой дотянется до папы и дальше идет по дороге своей судьбы не боясь споткнуться, ведь его всегда поддержат родные люди. Не дадут упасть в грязь. Не допустят того, чтобы он в кровь расшиб коленки и содрал нежную кожу пальцев о гравий. Не отпустят... Как два крыла птицы, родные укроют тебя от новой боли, беря на себя всю непогоду, чтобы ты вырос и сам обрел крылья, чтобы ты научился летать так же высоко, как летают твои мечты. Я лишилась обоих крыльев разом, в одночасье. С исчезнувшим пением канарейки в шахте и протяжным воем сирены на башне министерского дома, мое счастье обернулось пеплом от того огня, который грел меня с момента моего рождения. Тот день унес жизнь моего отца и рассудок матери. Мне казалось я стою в пыльном предбаннике нашей халупы и не могу сдвинутся с места. Вой ветра в печной трубе, скрип кресла под весом маминого тела, которое сотрясала мелкая дрожь и беззвучный плач, который я слышала своим сердцем и ощущала каждым нервом. Это была другая боль. Не от царапины или ушиба. Не от обиды на незаслуженно низкую оценку. Не та, которая приносит с собой горячие слезы. Тупая боль. Холодная. Пустая. Боль от осознания того, что на этом все и закончилось и заново уже не начнешь. Нет больше папы. Нет его. Не рядом, а вообще НЕТ. Его похоронили в сырой земле, смешанной с золой на окраине Шлака и сверху бросили доску с именем и датами. Это было очень больно — осознавать, что от целой жизни, которую ты прожила держась за теплую, шершавую ладонь, что от первой улыбки твоего отца, от первого его смеха, от каждого его шага по земле... Ничего не осталось. Я давала маме сутки, двое, неделю, две... Я молча утешала ее, гладя по угловатым, как будто изломанным плечам, но она не видела меня, она даже не видела тающую на глазах Прим, предпочитая смотреть в пустое пространство комнат, наверняка замерев, в ожидании прихода мужа с работы. Возможно она видела его, хотя, как я не старалась, отец даже не появлялся в моих снах. Только Прим порой скрипела калиткой, выбегая на улицу и останавливаясь на пол пути. Она тоже ждала... Долго и на абсолютно пустой желудок. Именно в этот момент, из той странной, покатой боли родился точно такой же совсем не ершистый страх, словно я могла теперь чувствовать все только через толщу ватного покрывала. Золотые кудри сестры потускнели, лицо осунулось, и без того круглые глаза стали еще круглее, но девочка точно так же, как мы, хранила молчание и не упрекала никого в бездействии. А после в нашем доме запахло подгорелой корочкой хлеба и животным воском для оперения. Это был другой запах, не тот, что наполнял жилище до смерти папы. Но с этим новшеством — я родилась заново. Такое было ощущение... Насколько я помню, в день после истории с сыном пекаря, мне впервые приснился отец. Он был таким, каким я его помнила. Все время смеющимся и получающим подзатыльники от супруги. Не понимающим, как можно пить холодный чай и все время присаживающимся, чтобы со мной поговорить. Он никогда не беседовал со мной свысока, не часто брал на руки, просто спускался до моего уровня и глаза-в-глаза старался вникнуть в мой детский лепет, будто бы я взрослая, сведущая в очень занимательных вопросах перебирания чечевицы. Тот сон был похож на реальность, потому что что-то такое уже случалось с нами: простая охота в лесу, но было и отличие — отцу больше не нужно было даже наклоняться, чтобы взглянуть на меня. Мы стояли, как равные. Такие похожие. Как два крыла птицы. Едва ли в том возрасте я бы дотянула до его ключицы макушкой, но во сне разницы не было. Мы оба выжидали перепелов в кустах можжевельника, сидели тихо и только периодически встречались взглядами. Я помню, что на отце был переброшенный серый колчан, плотно прилегающий ремнями к широкой груди, наручи, шарф с толстым ворсом хорошо впитывающим влагу, чтобы животные не чувствовали, как от человека смердит едким потом... В тот раз я смотрела внимательней, вторила каждому движению, училась тому, чему не успела научиться при его жизни. Было ли то провидение или просто уже сложившаяся картинка своего будущего после надежды, которую мне подарил Пит, и я просто выуживала из памяти нужные кадры? Не знаю... Но почему-то я не помню ничего ПОСЛЕ этого. Практически ничего. Какие-то вспышки, обрывки не то фантазий, не то реальности; все это смешивается в голове и неизбежно возвращает меня к детству. Когда у меня еще были руки родителей в обеих ладонях, и угольная пыль шахт совсем не замечалась на фоне яркого, голубого неба с которого то лил колкий дождь, то падал пушистый снег, то летел тополиный пух в июне... Сколько я здесь нахожусь? Где "здесь"?

***

— Китнисс! — кричит обеспокоенный отец, уже машущий мне рукой с той стороны Луговины и я делаю несмелый шаг, смотря на свои короткие тощие ноги в зеленых шортах. — Я ее нашел! Беги скорее сюда... Бежать? Это я умею, я помню. И с визгом подстреленной красноперой тетерки я мчусь на всех парах, через высокую траву и соцветия ликориса туда, где стоит высокий мужчина с взъерошенной черной челкой, лежащей обычно набок, а по пути раскрываю руки, словно лечу, задевая соцветия и поднимая в воздух желтоватую пыльцу, пахнущую жарким летом. Ощущения такие, что я ничего не вешу, словно мое тело не поддается законам гравитации и стоит только захотеть — и я воспарю, прямо туда, где сейчас ярко светит плавленное солнце, разогревая воздух и превращая воду озера за лесом — в топленое молоко. Папа смеется, глядя на мой широкие махи ногами во время бега и подставляет лицо теплым лучикам, закрывая глаза и пугая меня до дрожи... Я останавливаюсь. Замираю на месте, уличая в этой картине то, что вроде бы уже видела, или не видела вовсе, но предательница-фантазия незамедлительно рисует страшные, реалистичные картинки: те же закрытые глаза, то же ровное, без единой морщинки лицо, бледные губы... Это был не он. Я совсем недавно видела труп молодого мужчины, сына тетушки приносящей иногда молоко в наш дом. Парень лежал на носилках и его тащили трое мужчин, все время пыхтя и причитая, а мама тогда не успела меня развернуть в другую сторону... — Ну что же ты? — обеспокоенно чешет затылок мой папа. Живой, — Иди ко мне. — Показалось, — пискляво выдыхаю я и трогаюсь с места, уже спокойно доходя до маленького пятачка голой земли, по самому центру которого стоит глиняная пиала с водой, а около нее гордо восседает пригревшаяся на солнышке птичка со сломанным крылышком. — Ее подрала дикая кошка? Не то, чтобы я была в курсе всей фауны нашего дистрикта, но как-то я видела книжку с картинками в классе нашей начальной школы и там были изображения четерехлапых чудищ с длинными когтями и усами. Читаю я еще плохо, но слово "кот" мне удалось урвать из текста. — Не думаю, — потирает руки отец. — Она еще даже не взрослая, птенец. Думаю это был ее первый и последний в жизни полет. Упала, когда училась летать? Это наверняка очень обидно. — Возьми её, порой ласка излечивает любые раны не хуже лекарств. Опускаюсь, ощущая прохладную землю голыми коленками и аккуратно поднимаю на уровень своих глаз проснувшуюся и перепуганную кроху с рыжим "фартуком" на груди. — Китнисс, погоди, не сжимай ее так сильно, — папа расправляет мои пальчики, чтобы зарянке было не так тесно и гладит ее по круглой головке, на что птичка забавно хохлится и часто-часто моргает глазками-бусинками. — Она такая легкая, практически ничего не весит, — смеюсь я, смотря на темноволосого мужчину в белоснежной рубахе. — Ей можно малину? Ведь ее второе название — малиновка... — Почему же ты тогда не ешь клубни стрелолиста, когда мама их готовит? Я морщусь от воспоминаний этой безвкусной кашицы на обед и опускаю птичку со сломанным крылышком обратно в траву. — Не хочу быть Китнисс. — А кем же ты хочешь быть? — Я не знаю, папа. Кем угодно, только не собой. Я так устала... И вот уже я совсем взрослая, обтянутая с ног до головы потрескавшейся черной броней, сижу посреди весенней Луговины, прижавшись к плечу молодого отца, который все так же пахнет хвоей и углем и не могу раздышаться... Я не знаю где я. Не знаю хочу ли я возвращаться. Я устала. Смертельно устала быть Китнисс Эвердин... Почему? Что за сила заставляет меня взрослеть так быстро? Что за мир, в котором совсем не помнишь себя самого? Откровенно говоря, мне не кажется все излишне странным, наоборот, я знаю, что если захочу, то снова смогу стать той крохой, которая еще не знает потери. Той девочкой, которая еще не может прочесть слово "война" так, чтобы до конца осознать его смысл. Почему я вдруг вспомнила о войне? Я же забыла. Я же сама захотела забыть... — Мы мертвы? Кожу под броней начинает щипать, будто бы она потихоньку разогревается и странное жжение на шее мешает мне говорить внятно; слова словно трескаются, протяжно вымучиваются и связки их выплевывают из глотки, но сам их смысл приносит куда больше неудобств моему сознанию. Я начинаю припоминать кое-что абсолютно четко... Игры на выживание, казни, взрывы, крики, свинцовый дождь пуль, обломки зданий, ставшие братской могилой... Мои стрелы, пробивающие хлипкие человеческие тела, смертоносные стрелы, несправедливые. Как так вышло? — Ты не воин, Китнисс. Ты — боец, а это разные вещи. Отец прошелся ладонью по моим волосам и шутливо взъерошил челку, не обращая внимания на то, что от моего настроя переменилась даже погода. Над долиной начинали собираться тучи и солнце уже почти скрылось, оставляя после себя лишь блестящие полосы света наискосок пробивающиеся через серые клочья облаков. Не то, чтобы я понимала происходящее, я даже не могла вспомнить, как здесь оказалась, Как не могла вспомнить и то, что происходило со мной до этого момента... Уже не могла. Война стерла все. — Я могу здесь остаться? — не поднимая глаз от почерневшей вокруг травы спрашиваю я и слышу смешок из уст мужчины: — Где "здесь"? — Это же мои мысли... — Все на свете и есть твои мысли. В этом суть. Твои и ничьи больше. На папины руки опадают крупные дождевые капли и стекают к пальцам прозрачными дорожками, а он лишь смотрит на них своими темными глазами, так похожими на мои и улыбается. Птичка со сломанным крылышком чистит перья. Листва в рощице неподалеку шелестит свои грустные мелодии. Стоит спертый запах озона и от этого начинает идти кругом голова. — Ты родилась в дождливый день, — задумчиво протягивает мужчина. — Над долиной в ту ночь гремел небывалый гром, но стены госпиталя сотрясались не от него, а от твоего плача... Я сначала испугался, но мама объяснила, что первый вдох самый болезненный, что воздух врывается в тело ребенка вместе с огнем жизни и это правильно. Так же правильно, как разжигать вместе камин, связываясь клятвами и деля теплый хлеб пополам. Ты была такая крошечная, такая сморщенная и красная, — смеется папа. — Так отчаянно дышала через боль на радость своим родителям. Что изменилось с тех пор? Понятия не имею. Если бы я хотя бы имела представление о том, куда я попала и что оставила позади... — Один вдох, Китнисс, всего один и огонь вернется. — А как же ты? — Я бы его сделал, родная... Сердце стало глухо стучать о ребра, отдавая в нагрудную броню тупым набатом. На плечи навалилась такая тяжесть, что я еле развернула голову, чтобы посмотреть на своего собеседника, но не увидела его, только погружающееся в темноту поле устланное высоким ежовником и чернеющие тучи на горизонте. Папы не было рядом, он ушел, оставляя меня совсем одну посреди холодного, печального пространства полного ветра и тишины. Папы не было рядом. Давно не было. Целую жизнь... Дышать? Отец. Мама. Кто-нибудь. Помогите. Мне больно... — Не закрывай глаза, — верещит женский голосок надо мной, а веки насильно разлепляют не заботясь о том, что я могу ослепнуть от этой яркости... Ничего не вижу. — Ты нас слышишь? Моргни, если слышишь! На лицо опускается кислородная маска и прохладный воздух просачивается через мои ноздри в глотку, пощипывая и приводя сознание в норму, но вдруг на мое тело волнами начинает набрасываться жжение от пальцев ног, такое нестерпимое, что когда оно добирается до поясницы — я интуитивно выгибаюсь дугой и начинаю кричать, пытаясь руками схватиться за что-нибудь. Горячо. Мне горячо! — Обезболивание, два кубика с физраствором, — отчеканивает врач. — Нет там живого места, вводи под ключицу, разрежьте ткань! Резать? Где нет живого места? Бью кулаком в подходящего санитара, но кто-то грубо хватает меня за запястья и заламывает мои руки за голову, чтобы обездвижить, и это кажется мне очень и очень неправильным, потому что я не понимаю, что происходит. Мне нужно понять, что творится. Где я опять? Что за черт... — Китнисс! Китнисс Эвердин! — нависает сверху плоское лицо без каких-либо опознавательных знаков. — Нужно успокоится, мы должны быть командой, посмотри на меня, смотри сюда, — не без труда я все же смогла сконцентрироваться на белесых глазах напротив, но бешенный стук сердца в моей груди не давал мне собраться с силами. И еще маска эта. Спросить... Я должна понять... Жжет все тело. Так больно... — Прим, — выдохнула я и кожа под маской моментально запотела. — Пит... — Мисс Эвердин, вы в Капитолии, в госпитале. Вас доставили сюда вместе со всеми ранеными. Вы были без сознания около... Не те ответы. Не хочу... Не могу... — Мне больно! Отпусти! — начинаю елозить я, пытаясь вырваться из захвата врачей, но ноги отказываются слушаться и приходится вертеться корпусом, что причиняет еще больше агонии моему уже заживо кипящему телу. — Усыпите ее, — верещит напуганная медсестра. — Она сделает себе хуже! — Остановитесь. Люди вокруг затихают на секунду, а по моим жилам проходит легкий холодок, ведь голос, прервавший всех, звучит скорее у меня в голове нежели наяву... Невозможно... Это невозможно. Уловив момент замешательства среди докторов, я приподнялась, теряясь в пространств из-за прилившей к вискам крови, но все же через силу взглянула на того, кто только что вошел в палату. То ли шок завладел мной, то ли морфлинг стал действовать, но жар спал и осталось только неприятное покалывание в пятках, как будто я долго сидела в одной позе, а потом резко встала. Даже сердце перестало бить тревогу, оно замолчало и остановилось. Среднего роста. Тощий и немного потрепанный. Небритый. С большими удивленными глазами белесого цвета, взирающими на меня с опаской и недоверием. Все, как и прежде, только на этот раз на мужчине светлый джемпер без единого пятнышка и бежевые брюки вместо серых растянутых штанов в разводах. Невозможно... — Призрака увидела, солнышко?