Излом твоего плеча

Хеймитч действительно жив. Живее даже меня, прикованной ремнями к кровати, чтобы не дергаться лишний раз и ни причинять никому неудобства. Врачи и санитары все еще суетились фоном вокруг, но я слышала только знакомый голос с хрипотцой, рассказывающий мне о том, что же действительно произошло после активации капитолийской ловушки в переулке. Он мог бы погибнуть, но не погиб, вопреки всему случившемуся и вопреки всем обстоятельствам, Хеймитч даже добрался до президентского дворца, где мы уже пачками умирали под свинцовым градом артиллерии Тринадцатого. Это он оттаскивал нас по одному от детонирующих суррогатов, он сдирал с нас горящие бронежилеты, и сейчас именно он сидел передо мной... — Прим... — тяжело дышу я все еще ощущая запотевшую маску на лице. — Твоя сестра в ожоговом отделении, с ней сейчас твоя мать. Ясно. Говорят это хороший знак. Если родственников пускают, значит критический момент миновал. Получается и у меня тоже? Но ментор мне не... — Больше ничего не хочешь спросить? Пит. Он здесь, а не с ним. Почему? — Мисс Эвердин, — полноватая медсестра придвигает к койке стойку с капельницами и суетливо начинает подкручивать колесики на катетере воткнутом в мою руку. — Может закружится голова и бросить в жар, постарайтесь дышать носом. — Почему не задом? Отстаньте уже от девчонки... Ни чуть не уязвленная женщина игнорирует Хеймитча, до этого махавшего перед всеми бумажкой, разрешающей свободное посещение и передвижение по госпиталю, она только цокает языком, разворачиваясь и удаляясь прочь. Ментор саркастично фыркает, взглядом провожая не маленькие бедра женщины, а потом грустно свешивает голову, стараясь не выдать усталости. Но я вижу. Обезвоженная кожа, сухие губы, тусклые волосы похожие на солому. И синяки под глазами размером с сами глаза. Теперь вижу четче чем минутой раньше... Он не спал больше суток и понимает, что ему еще долго не удастся отдохнуть. — Пит... Это имя, как первый вздох возвращает в мое тело тепло огня, хотя возможно это снова всего лишь начало действия мудреного лекарства, но ощущение такое, будто по венам сейчас течет именно его имя. — Не приходит в себя. В коме. Уже была остановка сердца часа четыре назад, но вроде выкарабкался. Рука на автомате дергается, но ремни не дают ей свободы действий и потому я начинаю елозить телом по простыням не зная, что спросить и что сказать, желая только вырваться и удрать отсюда... — Китнисс, он потерял много крови. Перелом ребер, лопнувшее легкое, ожоги. К нему сейчас не подобраться даже если в реанимацию попасть. Он весь, как подушка для иголок. Но живой... Слышишь меня? Прекрати трястись, он борется! Он боец да. Сильнее меня. Всегда был сильнее. Он победитель. Я слабая... — Хейм... — уже булькает у меня в глотке, когда как на глаза наворачиваются горячие слезы. — Ну все, — как-то не очень уверенно ментор придвигается ближе и сжимает своими ладонями мой кулачок все время посматривая по сторонам, будто бы делает что-то незаконное. — Ради тебя, солнышко. Он борется ради тебя, и тебе не помешает успокоится, чтобы быстрее пойти на поправку и увидеться с ним. Сейчас всем не легко, вы побывали на войне. Годится? Давай я тебе расскажу все, что знаю, пока меня не прогнали...

***

Стоя у стекла по другую сторону которого находилась палата реанимации я ковыряла пальцем царапину в оконной раме и жевала внутреннюю сторону щеки, плавая в недобрых мыслях. Маленькое темное помещение освещалось только небольшой лампой в углу, а на громоздких экранах медицинского оборудования светились огоньки сердечного ритма и давления. Меха аппарата искусственной вентиляции легких мерно поднимались то вверх, то вниз. Разноцветные трубочки капельниц опутывали юношу на койке паутиной и периодически подрагивали от поступающие питательной жидкости и лекарств. Ярким пятном выделялась лишь темная макушка, торчащая из бесконечных бинтов пропитанных красным раствором заживляющей мази, которая воняет клопами. Я не чувствовала запаха оттуда, я ощущала его на себе, ведь мои ноги полностью были покрыты точно такими же влажными марлевыми повязками. Это ожог, который я получила уже будучи без сознания. За секунду до того, как я увидела Брайана Свана, накрывшего собой двух самых дорогих мне людей, пока осколок снаряда не полоснул мой висок. А теперь я стояла возле палаты реанимации и смотрела, как кислород из баллона мерно поступает в сожженные легкие юноши. Смотрела и ковыряла царапину оконной рамы будто бы хотела прорыть себе проход в эту самую палату... Не знаю для чего. Медицинская техника поддерживала в нем все: начиная от биения сердца и заканчивая работой почек. Вряд ли кто-то еще смог бы помочь ему больше, но в пустой, полутемной палате не хватало тепла. Просто человеческого присутствия. Или я ошибалась... — На сантименты пробило? — прозвучал в шаге от меня мужской голос. — Он ведь чуть не угробил твоего женишка во время эвакуации. — А потом спас. — Не думаю, что он спасал Мелларка, — ментор кивает на дальний угол палаты, где стоит невысокий табурет. Поджав под себя колени и накрывшись пледом, на табурете спит девушка, согнувшись в три погибели. Светлая коса лежит поверх синего пледа, а в руках трясутся плотно прижатые к груди листы медицинских карт. Я и не заметила её. Прим заходит только ночью и то ради простой проверки показателей. Как только сестру выписали и дали допуск — она стала пропадать в белоснежных коридорах госпиталя, поэтому я и не искала ее, чтобы не беспокоить. — Как твоя пресная диета? — Никак. Пусть выращивают мне новую селезенку, если хотят, чтобы я не умерла с голоду. Пока я валялась без сознания на площади перед дворцом, по мне успели протоптаться десятки солдат сопротивления, поэтому внутренние органы сильно пострадали, я уже не говорю о костях. Кое-что пришлось даже удалить и теперь до конца своих дней мне предстоит довольствоваться не жирной, не соленой, не сладкой и не тяжелой пищей. Можно все безвкусное и с низким содержанием углеводов. Золу мне что ли жевать? Или щепки? — Как он? — интересуюсь я внутренне вздрагивая каждый раз, когда задаю этот вопрос. Пит не приходит в себя, но в последнюю неделю уже подает явные признаки мозговой активности, что-то бормочет, морщится... хотя я к нему еще ни разу не заходила. Не знаю почему. Наверное мне не хочется видеть его разломанным и выпотрошенным, мне хватает Брайана Свана в медицинском воротнике ниже которого — сплошное сожженное месиво. Я не могу себя заставить поверить в то, что от Мелларка теперь остались угольки. Хеймитч говорит, что все не так плохо, но чем дольше я отсиживаюсь, тем страшнее вырисовывается картина в моем воображении, тем более, что я только слышу сухие диагнозы — абсцесс, ампутация части бедра, пневмоторакс, кислородное голодание... Он борется, а я трусливо курсирую между палатами раненных победителей в надежде, что в одной из них я когда-нибудь встречу погибшего от артобстрела Бити. Сгоревшую Вайресс. Разорванную на куски Энобарию. И еще множество людей, которых я знала совсем недолго, но которые покинули этот мир ради неизвестных людям целей. Ради нас. Чтобы мы жили... Надолго ли? Альма Койн осталась цела, как и Уна Олдридж. Смерть Кориолана Сноу подтвердили в прямом эфире, и его тело предали кремации под надрывное звучание гимна Панема из динамиков на разрушенной дворцовой площади. В тот день над резиденцией спустили флаг бывшего правительства и подняли белое знамя переговоров. И вот уже больше месяца два лидера не могут прийти к единым условиям мирного договора, а судьба победителей, которые для всего народа стали разменной политической монетой — зависла в воздухе. Суррогаты были уничтожены и на данный момент их останки находятся где-то под зданием госпиталя, в лабораториях. Сохранившиеся клочки изучают инженеры, подготавливая доклад о виновности какой-либо из сторон в создании столь опасного оружия. Мы же восстанавливаемся то ли ради помилования, то ли ради публичной казни. В любом случае информацией нас здесь не радуют: врачи молчат, а военные стоящие на страже всех выходов из госпиталя не дают даже выйти подышать свежим воздухом — сразу дергают затворы и наставляют дула ружей прямо тебе в лоб. Даже революционерам Тринадцатого не разрешено покидать громадное здание, и мы все ощущаем себя заключенными возродившегося Алькатраса. — Так как он? — переспрашиваю я мужчину уже долгое время молча смотрящего через стекло внутрь палаты Брайана Свана. — Ты бы узнала, если бы он сдался, — легкая усмешка трогает сухие губы ментора. — Даже жалко парня, пожевала его и выплюнула. Даже оконная рама заскрипела от моего нажима на стекло и зубы сжались, чтобы не выдать ничего сверх нормы. Например то, что мне страшно. — Пошел ты... — Китнисс! Обернувшись на звук, я вижу запыхавшегося Гейла в утепленной жилетке надетой поверх больничной формы. Этот парень отделался схваченной в бедро пулей и парами ссадин, но его все равно положили в отдельную палату, в которой он практически не бывает предпочитая нахождение в другом крыле, где Люсинда Ашорли и другие санитарки заботятся о раненных. — Китнисс, прибыли планолеты с родственниками по разрешению правительства. — Тебе мама привезла жилетку? — Нет, она осталась с детьми в Тринадцатом, а это... — Эффи, — умаслились глаза ментора, но через секунду его брови нахмурились и мужчина тяжело вздохнул. — Один из планолетов случаем не был набит битком пряжей? — Нет, но у неё с собой полно чемоданов. Она вас искала. — Спорим у тебя рейтузы с лисьими хвостиками? — подмигивает Хеймитч и, поправив манжеты свитера, направляется прямиком туда, откуда появился Гейл Хоторн. Понаблюдав с секунду за удаляющейся спиной Эбернети мне захотелось последовать его примеру и умчатся скорее на встречу с прибывшими, но что-то меня затормозило. Гейл сказал про родственников раненных, а значит Мелларки должны быть в их числе... Юноша, стоящий в шаге прокашлялся обращая на себя внимание, и я повернулась всматриваясь в серые, мрачные глаза друга. — В общем со мной он дело иметь не хочет, сказал, что отказывается от помощи в поисках тебя, но что-то мне подсказывает... — Охотничье чутье например. — Именно. Сталкер позади? За краем простыни свисающей с выставленной в коридор пустой койки, торчали маленькие грязные башмачки зеленого цвета. А сама простынь то и дело подрагивала от дыхания мальчугана, решившего поиграть со взрослыми в прятки. Я почти сразу его заметила, ведь скрываться за предметами — это достаточно просто, а вот ползти по полу пока через тебя перешагивает Хеймитч и при этом оставаться невидимкой — вот это уже задача посложнее, и парень с ней справился откровенно плохо. — Он не выйдет пока ты здесь, увидимся завтра в процедурной. — Исчезаю, — Гейл наклоняется, целует меня в макушку и уматывает оставляя после себя только стойкий запах накрахмаленного белья, которое санитарки вывешивают во врачебном отделении. — Как же я устала, пойду к себе, ведь наверняка никто не приехал, чтобы меня проведать... — Китнисс!!!

***

— Только перед самым рассветом Долина погружается в густой, молочный туман и даже ветер перестает шелестеть кронами, потому это время самое темное и страшное. Всего несколько минут длящихся, кажется, целую вечность. Я не раз оставалась в лесу ночью, но даже сквозь плотные тучи в водной глади озера отражается свет звезд до самого конца, пока все огоньки неожиданно не попрячутся, а воду не затянет серая дымка... — И что происходит потом? — уже без всякого энтузиазма спрашивает светловолосый мальчик, распластавшийся на медицинской койке около меня. — Просыпается солнце. Насколько я помню: чем темнее ночь — тем ярче и светлее будет новый день. Все, как сейчас. Еще недавно мы все блуждали в потемках, а сейчас... Даже не знаю. С одной стороны это тот самый момент перед рассветом, а с другой — у меня под боком примостилось настоящее неунывающее солнце, которое уже измучило меня вопросами и рассказами, как будто не виделось со мной целую вечность. Хотя и у меня такое ощущение. Мы все, словно прожили жизнь порознь. — А кто включает и выключает все это? А аварийное солнце есть? Он не понимает пока что. Даже пролетев над несколькими дистриктами в железной машине, Тоби не считает происходящее натуральней голограммы в Ио. Интересно, занимательно, даже страшно с какой-то точки зрения, но совсем не изучено. Он еще не ходил по льду, не трогал снег и дождь, не пытался поймать кузнечика в банку... Хотя наверняка тараканов ловил. — Аварийного солнца на поверхности нет. К сожалению. Тебе не пора спать? — Не знаю, тут нет расписания, — показывает мне чистое запястье мальчик, и я понимаю, что ему еще предстоит пройти долгий путь, наверстывая упущенное. Не хочу, чтобы его снова запихнули под землю. Я не дам этому произойти. Накрыв уже зевающего ребенка по шею тонким пледом, мне пришлось чуть придвинутся к краю, чтоб дать ему еще больше места, хотя он и так откровенно наглым образом приватизировал себе почти всю поверхность кровати, но это уже было привычным. Во время затяжных холодов Прим перебиралась ко мне и точно так же расталкивала меня, заставляя вжаться в холодную стену, но злится на нее за это было невозможно, так же как невозможно злится на Тоби. Дети просто так проверяют свою важность: выуживая из твоей тарелки самое вкусное, отбирая твои любимые варежки под предлогом того, что они теплее, притесняя... Все нормально. По крайней мере после всего случившегося, это мелочи жизни, которые кажутся настоящим подарком. — Спокойной ночи, Китнисс, — уже в дреме бубнит тонкий голосок. Спокойной ночи. Как давно я не говорила этих слов своим близким? Как давно не слышала этого от них? Взглянув на блестящую брошку с сойкой, примостившуюся на тумбочке я тяжело вдохнула и потрепала парнишку по золотым вихрам, вспоминая другие такие же отдающие солнечным светом локоны. Сегодня я их видела в почти что полном составе. Мистер Мелларк разрешил Тобиасу переночевать у меня и воздержался от лишних вопросов про сына, а мама Пита лишь кротко мне подмигнула и передала несколько ватрушек в хлебной корзинке, которую у меня тут же отобрали медсестры. Ни Рик, ни Вилл не спросили меня про брата, видимо уже зная, что я еще ни разу его не навещала, они только поинтересовались моим здоровьем и сказали, чтобы я обращалась к ним, если что-то потребуется. Мне было стыдно сегодня целый день. Невыносимо стыдно перед всеми начиная с самой себя, ведь я так и не поняла почему отсиживаюсь. Мелларки уже были в реанимации. В ней была обритая наголо Джоанна с огромным шрамом от брови до затылка. В ней были еле собранный по частям Чума и все такой же жизнерадостный Финник, почти слепой из-за попавшей в глаза металлической стружки. Как сказал Тоби, Эффи связала для Пита несоразмерный рыжий свитер, который положили ему в ноги пока он спит... Даже ребенок не струсил и зашел посмотреть на то, что осталось от его друга. Только я шаталась от тридцать второй палаты, как от бубонной чумы. Почему? Мне правда настолько страшно? Подождав несколько минут, проведенных в наблюдении за подрагивающими золотыми ресничками ребенка, я все же собралась духом и сползла с кровати, шипя про себя из-за невыносимой боли в пояснице и ногах. Потребовалось время и сноровка, чтобы бесшумно покинуть помещение, учитывая то, что ко мне была подсоединена портативная капельница на тоненькой стойке. Скрежет мелких колесиков по коридору резал слух, а медсестры на постах провожали меня недобрыми взглядами, хотя скорее всего думали, что я иду в уборную, но промелькнув мимо двери ведущей в душевые и туалеты, я выдернула иглу из руки, перекрыла клапан катетера и, как смогла, быстро промчалась по пролету вверх, на четвертый этаж госпиталя, где и располагались злосчастные реанимации из которых каждый день то и дело вывозили бездыханные трупы в пластиковых мешках. Пока не страшно. Светлые стены, яркое освещение, которое никак не мешает больным, введенным в наркотическую кому. И практически полное отсутствие охраны, что было мне только на руку. Несколько палат солдат ополчения, огромный проход вдоль которого двери с именами лечащих капитолийских врачей и наконец стекла. Огромные широкие окна смотрящие вглубь помещений, разделенных тонкими стенками. Одинокая медсестра, склонившаяся над миротворцем, карта которого отмечена красной печатью. Брайан Сван. Парни, мужчины, совсем неопределенные существа и даже половины существ, замотанных в бинты и повязки. Все, как клубки из ниток, неровными узлами накрученными на отельные части тел. Обездвиженные. Статичные. Словно куклы, лежащие на простынях, все в один и тех же позах. Звук затормозившей подошвы медицинских тапочек, заставил меня внутренне поежится и задержать дыхание. Но это был не посторонний скрип. Это была я. Я, как, вкопанная, вросла в пол стоя напротив прозрачного стекла, по другую сторону от которого на койке располагалось нечто, очертаниями похожее на Пита Мелларка, но снова заросшее, как в тот день, когда его привезли из плена. Растрепанная челка прикрывала край ожога на скуле победителя, и это было совсем не так страшно, как я себе представляла. Руки целы, торс не в корсете, а значит позвоночник не осыпался в штаны, как у многих. Одна нога, прикрытая простыней, но это для меня уже давно не новость и не шок. Хеймитч говорил, что все самое страшное внутри, хотя это поддается восстановлению, но Пит по крайней мере сейчас был похож на себя самого. Казалось, будто он просто спит, как и все больные в обычных палатах. Хотя почему казалось? Он не подключен к вентиляции легких. Почему так? Взяв на себя смелость не только проверить теорию, но и привлечь чье-нибудь внимание, я все же уверенно постучала кулачком по стеклу и заметила, как морщится нос сына пекаря. — Пит! — проделав еще раз тоже самое, но погромче, я даже отшатнулась, потому что два синих глаза парня моментально открылись, и он начал усердно моргать, пытаясь сконцентрироваться, а я даже рот ладонью прикрыла, боясь взвизгнуть то ли от радости, то ли от боли в животе, ведь капельницу я отключила, а значит отключила подачу морфлинга... — Что вы здесь делаете? — прозвучал строгий голос медсестры вышедшей из пролета другого коридора. — Вам нельзя здесь находится в такое время. Нельзя. Черт. Проклятье! — Спокойной ночи! — почему-то выдала я в стекло так громко, что услышала наверняка вся больница и помчалась к лестнице, на ходу стараясь игнорировать пульсацию внутренних органов. Это было до того по идиотски, что я даже засмеялась так тихо, как только могла. Он живой. В сознании. А я сделала глупость. Обычную, детскую глупость, которую никогда себе не позволяла. Нет, не никогда. Очень давно. Он ведь подумает, что я идиотка, да? Ну и пусть. Почему-то именно сейчас, мне кажется, что впереди есть целая жизнь, чтобы восстановить репутацию... Дрожащими руками прицепляя капельницу обратно, я мельком глянула на электронные часы на стене и снова улыбнулась. Почти шесть утра. Рассвет...