Излом твоего плеча

— Пять пальцев на одной руке и пять пальцев на другой, сколько получается пальцев на двух руках у Тобиаса? — ерничает Финник, у которого рядом пригрелся светловолосый мальчуган с тоненькой красочной книжкой детской арифметики. — Десять, — пожимает плечиками мальчишка, переворачивая глянцевую страничку. — Уже считали. Четыре пуговицы на свитере, восемь петель для шнурков на ботинках с одной стороны и восемь на другой... — А если сложить? — округляет глаза Чума, зажевывая пресный больничный кекс. — Мы дошли только до двенадцати, — за длиннющий металлический обеденный стол садится Рик Мелларк, а я ощущаю знакомый слабый аромат укропа и еще чего-то сладкого... Корица? Откуда у него корица? — Тоби, а сколько пальцев на правой руке Адама? Ребенок сначала смотрит на свою руку, отзеркаливая где "право", а где "лево", но потом морщится при виде половины мизинца бородатого юноши, а я не выдерживаю дружного молчания: — Это уже дроби... Обычный, уже привычный день, начинающийся у всех пациентов со скудного завтрака сегодня можно было называть праздничным ужином, ведь суматоха стояла жуткая. Новоприбывшие еле утрамбовывались в не слишком большое помещение, но все же предпочитали обходить наш стол стороной. Все это было не настолько заметно до того, как мы не столкнулись с обычными людьми. Не с солдатами, а с мирными гражданами нашей страны; теми, кто складывал о нас мнение из информации, полученной через десятые руки. Одни — косо на нас посматривали. Другие — шептались и сторонились встречаться с нами взглядами. Как я поняла — телевидение до сих пор вещает на свободе какие-то свои интересные мнения насчет нашего поведения во время революции сильно разнятся. Хотя чаще всего можно услышать комментарии вроде: "Совсем перестали различать кто для них враг, а кто союзник, как будто до сих пор играют в свои Голодные игры". То есть земля еще не успела остыть от военных действия, даже траур по погибшим еще не сошел на нет, а нас уже отделили от остального мира, как ломоть сыра, покрытый плесенью. Мы — пережиток. Мы уже не в ходу. Хотя, на что я рассчитывала? Все больше происходящее мне стало напоминать будни сельскохозяйственного скота в стойле. Мы потрепанные, использованные вдоль и поперек и абсолютно смирившиеся с тем, что в любой момент нас забьют на жаркое. Если под землей я еще чувствовала тоску по солнцу, то сейчас кроме отупения, я не чувствую ничего. Мне просто хочется есть, спать, справлять нужду и копошится в том уютном сене, которое вокруг меня разбросали. — Вы знали, что было народное голосование? — переходит на шепот Рик, уже слопавший рисовый пудинг на который я так долго косилась. — Даже ближние к столице дистрикты вотировали за отмену ежегодной жеребьевки, хотя они потеряют много рабочих мест, закрывая академии трибутов. Финник хмурится и трет краснеющие от лекарств глаза, придвигаясь ближе к столу: — Я слышал, что академии просто переформируют в корпуса миротворцев и служба станет обязательной для каждого юноши сразу после окончания старшей школы. — Прим сказала, что для девушек тоже будет обязательная работа в госпиталях и школах, но я все еще не понимаю, как это будет выглядеть. Гейл брал тессеры в особо трудные времена, теперь их не будет. Он же подрабатывал в шахте, чтобы прокормить младших. Представляете что бы было, если бы его забрали на целый год или даже дольше? — Китнисс, — нудит скучающий перед уже пустым подносом Эван. — У военных есть пенсия. Вполне сносная... — Особо не обольщайся, — прыскает сидящая рядом с Шепардом Джо. — Хотя есть один плюс во всем этом. Смотри... Тоби, кем бы ты хотел стать в будущем? Мальчик, елозящий на скамейке, обращается во внимание и задумывается на секунду, прикусывая пухлую губу. — Пекарем, — выдыхает он и дальше пялится в книжку, а я даже улыбаюсь про себя, представляя, как этот ответ понравился бы Питу. Прекрасная профессия. Даже более чем... — А ты кем хотела быть, Китнисс? Я бы ответила на этот вопрос, но не решилась... Просто кивнула, давая знак, что я поняла суть мысли Джоанны. Война закончилась победой хотя бы потому, что теперь у них, у маленьких детей, есть шанс задуматься о своем будущем, тогда как мы его попросту боялись. Никто из нас не мечтал стать убийцами или солдатами, никто не хотел быть инвалидами или общественными изгоями. Мы хотели выжить. А они смогут жить... Очень на это надеюсь. Посидев за беседами чуть ли ни до самого обеда, победители потихоньку стали расходится, а мистер Мелларк пришел забрать Тобиаса на дневной сон, поэтому все, что мне оставалось — это отсиживание в очередях перед временными процедурными, ради смены повязок и ещё скудные размышления о новом времени, в которое мы шагнули всей нацией. Учитывая мою фантазию и разномастные слухи об экспериментальных решениях правительства — картина вырисовывалась аляпистой. Нам обещают рабочие места, новые дома, стирание границ между дистриктами и введение нового законодательства, где будет смещена централизация власти на муниципалитеты, и часть доходов будет регулироваться властью отдельного района. Про Капитолий в основном молчат, ведь ему придется труднее всех. Даже вид из окон на город удручает. Прошел уже месяц, а пожары не утихают. Столбы едкого черного дыма все еще коптят небеса, а по улицам разъезжают военные машины перевозящие мусор и полу-разложившиеся останки тел. Всех выживших капитолийцев перевезли в Первый, а сохранившееся пятачки фешенебельных районов охраняют от мародерства миротворцы. И, кстати, это даже почетная служба, считающаяся здесь чуть ли не подарком судьбы, ведь аналогом ей считается времяпрепровождение в госпитале, отгоняя от выходов всех тех, кто страждет прогуляться.Мы — уродливые и назойливые. Мы саранча, пожравшие их угодья... С момента окончания революции, мегаполис умер, он, поверженный и уложенный на лопатки, больше не гудел трубами и не трещал электрическими проводами, только заунывно постанывал в тиши от боли, кровоточа и пытаясь сохранить остатки жизни в единственных уцелевших участках. Во всем огромном, некогда красочном городе, по ночам свет горел только в редких зданиях, включая этот треклятый тюремный лазарет, поэтому очень легко можно было разглядеть место нахождения ослепительно яркого президентского дворца, где сейчас, как в улье посреди выжженного леса копошатся осы и трутни, обрисовывая миру наше общее, безоблачное будущее. Телевизоров здесь не было, по крайней мере там, где разрешено ходить нам, но не трудно догадаться, что у этого улья сейчас две пчело-матки, а значит какие колыбельные они обе не пели бы народу — на самом деле, сейчас идет спор не за наши души, а за их главенство над этими самыми душами. И пока они там грызутся — мы отсюда выйдем только с новой революцией. Так почему-то считала я, ведь дни тянулись, раны затягивались, а ничего конкретного нам так и не сообщали. Только то, что нас лечат отнюдь не ради казни. В послевоенное время это слишком большая блажь — заботится о пленниках. Так почему же нас здесь закатали, как в консервную банку? Пока моя очередь на смену повязок подходила — какой-то импульс заставил меня переключится с жужжащих насекомо-фантазий на то, что все санитарки сейчас сосредоточены в процедурных, а значит палаты реанимации совершенно свободны. Если мне и нужна была конкретика, то я знала, где её можно было достать. Хотя бы издалека, через стекло, как и вчера ночью, но... Рядом. С ним. — Простите, вы не могли бы попросить не уносить это, — говорю я рослому парню с перемотанной головой, по пути отстегивая от себя капельницу и отставляя ее к стенке. — Спасибо, — как можно очаровательней подмигиваю я опешившему юноше, а затем тихонько, как мышь, направляюсь к лестнице ведущей на верхний этаж, переступая с ноги на ногу так, будто пол очень и очень хрупкий. Хотя дело на самом деле просто в банальном онемении, которое плавно возвращается в мышцы, как только прекращается подача морфлинга. Онемение, затем боль, затем агония. Я хорошо усвоила этот урок: чем больше бежишь от боли, тем потом будет больнее. Тридцать вторая палата в ряду тех, кто лежит напротив стеклянных окон, под камерами и постоянным присмотром техники. Почти сорок помещений с противным белесым освещением и усиленным кондиционированием воздуха, оттого на четвертом этаже всегда пробегает колкий холодок по теплой коже. Мне бы хватило и двух секунд, чтобы добежать до светлой двери с табличкой "Пит Мелларк, дистрикт 12", но организм так долго находится под влияниями химикатов, что на такой короткий путь мне требуется, как минимум минута, а может и больше. Легкие жжет и хочется кашлять оттого, что я стараюсь идти шустро, но ноги ноют и чешутся под уже подсушенными марлевыми чулками. Черт, с каждым разом все быстрее хочется вернуть катетер на место... А что если это их способ нас извести и потому нас так долго здесь и содержат? Сажают на наркотики? Та дверь, до которой я так отчаянно добиралась, приоткрывается, но посреди оставшейся части коридора не стоит никаких достаточно больших предметов за которыми я могла бы укрыться, поэтому чисто машинально мое тело дергает к стене и приходится притворится комнатным растением или статуей, чтобы вышедший человек не сразу заметил моего присутствия. Хотя это кажется еще большим идиотизмом, когда из проема аккуратно выходит чуть заспанный парень в голубоватой пижаме и костылем под левой подмышкой. Тонкие запястья в мелких шрамах от острой, как бритва шрапнели, тусклые пшеничные вихры на затылке, такие же, как у меня, перемотанная нога без единого голого участка кожи и завязанная узлом штанина, болтающаяся около бедра победителя, не спеша двигающегося мне на встречу, но не поднимающего головы. Пит смотрел четко в пол, дабы не подскользнутся, а я смотрела четко на каждый миллиметр его фигуры, выискивая разницу между тем, что является ко мне в ночных кошмарах и тем, что есть на самом деле. Ни обгорелого мяса на сломанных костях, ни луж крови, никаких черных, погасших глаз, что смотрят на меня, как из бездны, укоряя за все, что я ему сделала или еще не успела... Я понимала, что в наших с ним бедах — моей вины ни на унцию, но понимала я это только, когда просыпалась. В поту. С осипшим от крика горлом и мокрыми от слез глазами. В сновидениях Пит Мелларк раз за разом погибал от моей непримиримой руки. От моей решительно выпущенной стрелы. От того, что я его намеренно добивала... — Встал не с той ноги? — невпопад ляпнула я, чем заставила юношу съежится от неожиданности. — Китнисс... — перенося вес тела на здоровое колено, парень отставил костыль и не успел повернутся, как я уже прижималась к его груди, крепко обхватив её обеими руками и чувствуя такое родное, такое живое тепло, практически огонь печи, около которой он провел пол жизни, пока я замерзала... — Не смешно, — чуть надломился притворно строгий голос улыбающегося победителя, а я, еле сдержав вставший поперек горла ком, шумно выдохнула в мужское плечо, тыкая в него носом, как кошка, ластящаяся к хозяину. — Ты плачешь? — Нет, — всхлипнула я, цепляясь за парня пальцами. По каждой клеточке тела прошелся колкий ток, и тело, как будто оцепенело, врастая в пол и медленно переставая ощущать атмосферу вокруг. — Плакса... Все закончилось, Китнисс. Ночь прошла. Больше не темно... Только бульдозером меня можно было сдвинуть с места. И то, казалось, что тогда я не пошатнусь, а скорее рассыплюсь на миллионы острых осколков к ногам победителя и лезвиями, как та самая шрапнель, вопьюсь в него навечно, чтобы больше никогда не расставаться.

***

Пита никто у меня больше и не отнимал, все даже почему-то перестали шутить на эту тему, предпочитая точно так же больше времени проводить вместе с любимыми. Любимыми? В таком темпе проходили еще бесконечные недели восстановления. Все мы, и революционеры, и бывшие подданные почившего президента, в конец размякли от достаточно однообразного образа жизни в госпитале и уже даже практически не общались друг с другом, изредка пересекаясь в столовой. Джо и Эван уже втихую перебрались в одну палату, на одно спальное место, хотя даже супругам выделяли разные койки. В прошлом лежачие пациенты уже свободно разгуливали по коридорам, а их семьи обживали территории принося в белоснежные кабинеты: пледы, кухонную утварь, взявшуюся незнамо откуда, и даже детские рисунки младших, прилепленные везде, где только возможно. Все это уже больше походило на резервацию, но вестей с той стороны так и не поступало. Только охрана напряженно молчала и периодами нервно курила на выходе, чем давала повод для нелестных слухов. Мы уже жили домыслами и фантазиями, ведь реальность обходила наш островок безмятежности стороной. Пит больше всех ожидал вердикта извне, ведь для того, чтобы вернуть ему подвижность —докторов было мало. Нужен был гений инженерии не хуже погибшего Бити Литье, а эта мысль только ввергала победителя в депрессию. Он отмахивался от любых предписаний, и о чем-то иногда усердно размышлял, застывая с ложкой слабосоленой каши в руках. Разговорить его в такие моменты было просто невозможно, поэтому из-за отсутствия толкового занятия, я просто ходила за Мелларком хвостиком или пыталась научить Тобиаса вязать узлы для охотничьих силков. Все стало заурядным. Мы полноценно питались три раза в день и уже казалось, что нас кормит поднос, а не повара. Еще бы ошейники нацепить, и мы бы с радостью загавкали, почувствовав себя совсем ручными. Все бы ничего, но, как известно, ничто не вечно... В один из таких безвкусных дней к нам и нагрянули люди в серой форме Тринадцатого, у которых на лацканах была прилеплена символика министерства обороны Панема. Человек десять, аккуратно выстроившихся в ряд на первом этаже, не были вооружены, но подходить к ним не рискнул ни один из постояльцев госпиталя. Пока толпа уже кучковалась внизу — я вертелась вокруг семьи Пита, помогающей сыну спуститься и, как только мы протиснулись вперед, где уже в недоумении перешептывались победители игр — хромированные двери больницы разъехались в стороны, пропуская двух самых долгожданных гостей из всех возможных. И Уна Олдридж, и Альма Койн, без тени сомнения прошлись по холлу, оглядывая собравшихся и молча встали посередине, чтобы всем было их хорошо видно и слышно. — Что-то не так, — пробубнил Пит себе под нос, но это услышала только я. — В каком смысле? — Вы так и будете молчать? — крикнул кто-то из людей, а на губах мисс Койн взыграла ядовитая ухмылка: — Не самое лучшее приветствие, но я отвечу на ваш вопрос. Нет, не будем. — Город очищен от ловушек и завалов, — безэмоционально начала бывший министр обороны. — Ваши павшие товарищи кремированы, и захоронены за чертой мегаполиса во избежании распространения инфекции, но имя каждого из этих людей будет внесено в мемориал, который установят в самом сердце Панема, вы сможете попрощаться с ними, как подобает. Мемориал? Они не дадут увезти в родные дистрикты даже останки? — Каждой семье, пострадавшей от войны будет выделено пособие до тех пор, пока страна будет восстанавливаться. Еще предстоит уладить много вопросов касающихся пособий по инвалидности, содержания детских приютов и выделения нуждающимся крова над головой, но одно мы можем вам гарантировать уже сейчас. Вы свободны. Тихий, назойливый шум в рядах толпы совсем сошел на нет после последнего слова главы повстанцев. Если честно, я и сама не знала, как реагировать на это заявление, ведь свобода — это прекрасно, но что она значит в конкретном случае... Напряженное молчание прервала другой лидер революции: — Поезда отходят каждые три часа, вы можете получить сухой паек на кухне и отправляться по домам, но в случае, если возвращаться некуда — вам разрешено оставаться в госпитале. В муниципалитетах семьям нужно пройти обязательную регистрацию, после чего каждый работоспособный гражданин получит временное место с окладом. Там же решаются вопросы насчет бесплатных медикаментов. Оставшихся здесь тоже впишут в реестры и автоматически присвоят статус "нуждающихся". Пока что сохранены комендантские часы и режим правопорядка, хотя телесные наказания под запретом. Как и самоуправство. — Сегодня и до вечера следующего дня вас будут консультировать по всем вопросам, так что пожалуйста, возвращайтесь в свои палаты и ожидайте своей очереди, — выдохнула мисс Койн, а затем добавила: — Всех победителей игр я прошу проследовать за нами. Испуганно взглянув на сына пекаря, я вдруг почувствовала холодок пробегающий по позвоночнику. Он побледнел и опустил золотые ресницы, уставившись в пол, что было совсем не добрым знаком, а я только и успела, что схватить его за ладошку, но командный голос Уны не дал мне шанса открыть рот: — Немедленно. Ваши семьи остаются здесь. — Дело дрянь, — прыснул рядом стоящий Одэйр. — Никогда не слышал, чтобы она повышала голос. Военные правительства сошли со своих мест и начали буквально выдергивать из толпы участников звездного отряда, поэтому я поспешила и протолкнула Пита вперед, добровольно и без боя сдаваясь на милость нашим господам. Рик недовольно хмыкнул, тоненький голос Прим я так и не разобрала, а вот Хеймитч успел громогласно выругаться, прежде чем один из солдат не дал ему пинка, чуть не свалив с ног. Нас волоком тащили на виду у всех неизвестно куда, и в этой ситуации становилось не по себе. Я даже вспомнила, что на мне не было белья, одни пижамные штаны и свитер на голое тело. Но хотя бы капельницы не мешались и было без надобности постоянно ныть от зудевшей боли в ногах. Так что я шла. Шла сначала по длинному белоснежному коридору за дверями на выход, потом по узкому участку улицы, на удивление чистой и безветренной, а дальше нас всех затолкали по машинам и выпустили только через несколько остановок, как будто конвой высаживал кого-то по пути или тормозил из-за препятствий на дроге. Мы молча осматривали друг друга пока ехали в глухом кузове и если бы могли, наверняка молились бы, хотя никто из нас не знал ни одной молитвы. Когда машины открыли, и я вышла на ту самую площадь перед дворцом, где лежала затоптанная солдатскими сапогами — решимости во мне немного прибавилось. Кованные ворота были широко распахнуты, а подход к овальному дому был устлан серым покрытием с огромной золотой сойкой в кольце, так похожей на мою собственную. Они приняли символику нашего отряда за эмблему временного правительства Панема, а наши охранники даже пальцем нас не тронули, после выгрузки. Впереди шли обе наши курочки-наседки, неслышно переговариваясь, а мы все дружно, как болванчики, плелись следом, озираясь на длинные, остроконечные кипарисы в цветных горшках и оставшиеся после Кориолана Сноу кусты белых роз вдоль здания. — А вот теперь я точно ничего не понимаю, — тычет пальцем Финник в скучающих военных, опустивших автоматы и оставшихся позади. — Скоро узнаешь, — чешет отросший ежик Джоанна, смело вышагивая рядом. — Мне тут сорока на хвосте принесла... — Сорока Шеппард? — переспрашивает еле передвигающийся на костылях Пит Мелларк. — Почему сейчас? — А когда? Когда все забудут про бесчинства ублюдков поломавших нам жизни? Ты, как хочешь, но я буду голосовать "за". Он опять от меня все утаивает? — За что? — не выдерживаю я, дергая Джо за плечо и разворачивая к себе. — За последние Голодные игры, Китнисс. Все те, кто, как крысы, пытался сбежать после штурма Капитолия, пойманы. Все, кто бросал нам кости на Арену, чтобы мы за них переубивали друг друга. Все, кто продавал наши тела толстосумам. Все они, — кивает на дворец девушка. — Там. И их судьба в наших руках. Клянусь, я еле сдерживаюсь, чтобы силой не заставить вас согласиться скормить их играм... Вот черт. — Зачем они тогда приволокли нас под конвоем перепугав родных... — удивляется кто-то из парней, но я уже не обращаю внимания. Последние? Нас серьезно собираются спросить хотим ли мы продолжения банкета? Хотя куда мне... Меня никто не подкладывал под богатых любовников. Никто не заставлял нести ответственность за смерти детей на глазах всей страны. Мне и часа не удалось провести на Арене. Когда дубовые двери овального кабинета раскрылись перед нашими носами, и все уселись на свободные места — у меня еще не было четкого ответа на возможный вопрос правителей Панема; а через несколько мгновений после начала речи Альмы Койн, я поняла, что мой ответ был никому не нужен. Ничей ответ им не был нужен. Им нужны были козлы отпущения...