Излом твоего плеча

Жизнь невероятно удивительная. Она проста и сложна одновременно, как любовь или дружба... Чего стоит одному человеку полюбить другого под единым небом? Земля делает бесчисленное количество оборотов вокруг своей оси с начала времен, а наша солнечная система тем временем кружится где-то на просторах вселенной среди других небесных тел, блуждающих по пространству. Ничто не стоит на месте. Мы плачем, смеемся, теряем и находим, но все это песчинка в океане, по сравнению с космическими масштабами. Чего стоит, к примеру, Марсу потянутся к Юпитеру? "Это невозможно", — скажет любой, кому приходилось открывать учебник астрономии, науки так непопулярной в современной мире, но оставшейся по наследству от людей прошлого. Может мы все малая часть осколков витража на огромной карте мира? Может быть наши жизни где-то прописаны заранее, поэтому часто все складывается не так, как нам хочется? Марс, дотянувшись до Юпитера, сломает систему, разорвет орбиты не оставляя шанса на списание ничему живому, в особенности такой тле, как человечество. Магнитные поля, гравитация, это все не для моего ума, но все же я понимаю кое-что важное... Иногда мы бессильны перед обстоятельствами. Что бы мы не делали. Как бы мы не старались... Все идет своим чередом. Идет непрерывно, но по тем орбитам, что были задуманы. Ненадолго можно повернуть фортуну к себе лицом, но если ты родился для того, чтобы стать неудачником — тебе не поможет ни одно средство, ни один совет, никакое решение не отвратит от тебя судьбу, которая была тебе предрешена. Таков закон мироздания... И сейчас, сощурив глаза от слепящего солнца, я стою вглядываясь в очертания заснеженных полей через мутное стекло поезда и не знаю, как остановить поток слез, обжигающих щеки, словно в них соли больше чем жидкости. Это не истерика, нет. Это естественная реакция организма на несправедливость. На то, что в пустом и чистом вагоне вместе со мной, сидя на тюках тряпья и всевозможного барахла, возвращаются в Двенадцатый дистрикт все, кроме него... Все. Кроме него... — Ты замерзнешь, — рыжеватые кудри сопровождающей меня капитолийки на секунду мелькают рядом с моим плечом, и я слышу надрывный вздох. — Не плачь, Китнисс. Все будет нормально... — Не замерзну. Не плачу. Не будет. Набросив на мои плечи пеструю шаль, Эффи Тринкет еще раз вздохнула, прекращая попытки меня реанимировать, и ушла, оставляя после себя только легкий шлейф цветочно-конфетного аромата, а я все смотрела на сопки, горы, леса и поля, мелькающие за окном поезда, и не верила больше ни во что, что помогало мне бороться в прошлом. Их оставили там, в Капитолии, всех тех, кто отказался плясать под дудку нового правительства и твердо ответил "нет" новым, наиболее жестоким играм, в которых будут участвовать родственники приговоренных к заключению. Даже дети виновных в тирании Кориолана Сноу. Но это еще не все... В этот раз Альма Койн превзошла бывшего президента. Теперь трибуты будут назначаться из чисел тех, кто будет совершать тяжкие преступления, омрачая тем самым новые порядки. Тяжкие они или нет, соответственно, будет решать не сам преступник. Ни порки, ни эшафота. Игры, как справедливый суд, где выживший искупит все своей кровью... Все это было, как обухом по голове, никто не смог сориентироваться, когда эту информацию вывалили на всеобщее усмотрение. Никто сначала даже не нашел слов. Как набравшие в рот воду, мы стояли перед друг другом и прятали взгляды, будто бы собирались с духом, чтобы дать такой постыдный, такой бесчеловечный ответ... Как так получилось, что, тот самый, солнечный одуванчик оказался поначалу единственным несогласным? И почему я качусь в сторону родного дистрикта без него? Почему я не осталась? ... — Возражения? — бесцветно произносит глава повстанцев, перемешивая тонкой ложечкой сахар в фарфоровой чашке. Овальный кабинет президента больше напоминает столовую, ведь напротив резного герба Панема, прямо посреди комнаты расположился гигантский круглый стол, накрытый по всем правилам этикета ровно на то количество персон, что сейчас присутствовали здесь. Каждый расположился на мягком, обитом бархатом стульчике с высокой спинкой и сложил перед собой руки, не зная куда их еще девать и можно ли попросить налить себе водички, дабы смочить глотку. В целом все было не то что неловко, скорее как-то театрально и фальшиво. Мне казалось, что нас ждет зал заседаний или же переговорная, но не матушкино чаепитие на котором правители выдвигали страшные условия, прихлебывая по пути сладкий чай из тонкого кружевного фарфора. Уна Олдридж молча смотрит на каждого присутствующего победителя про себя что-то безмолвно отмечая, а потом щелкает шариковой ручкой об стол, приводя в действие механизм дискуссии: — И чем это отличается от того, что было? — спрашивает невысокая девушка имя которой я и не помню. — Тем, что отныне каждый будет отвечать за себя, а не за совершенные деяния своих предков, — мисс Койн скучающе поджимает тонкие губы. — Ну кроме бывших распорядителей, соответственно. Экономика, такая хрупкая вещь. Чтобы перестроить бюджет без учета игр... — Мы не вклады. Не дыры в отчетах. Мы — люди. — Вы — да. А они преступники. Почему бы не убить двух зайцев сразу? — Дети преступники? Невероятно.., — со своего места встает бледный, как полотно Пит Мелларк. — Вы смеетесь над нами? Это шутка? — Напоминаю, что каждый из вас убийца... — Не по своей воле. — Поэтому с вас довольно, — глава революции меняет положение в кресле, выдавая свою нервозность. — Мы могли бы разговаривать с вами иначе. Могли бы вообще не разговаривать и за каждый ваш шаг по президентскому дворцу, отдаляющий эту победу в войне. Мы знаем все ваши секреты. Каждое слово, что вы произнесли в личных беседах с Кориоланом Сноу записано и может быть использовано против вас. Но я даю вам свободу. Вы больше не будете боятся за свое будущее, но от него вас отделяет только одно маленькое согласие. Это ведь небольшая цена по сравнению с той, что вы уже заплатили? — Что будет с теми, кто это согласие вам не даст? Хеймитч задает этот вопрос спокойно, но я все равно вижу, как его желваки играют под кожей от злости. — Мистер Эбернети, если вы жаждете заступится за приговоренных, мы дадим вам этот шанс. Вы займете их место. Это альтернатива? — Уна, — бирюзовые глаза сына пекаря с недоумением смотрят на русоволосую женщину, но та кажется плавает где-то в своих мыслях больше чем присутствует на совете. По рядам выживших победителей прокатывается гомон, все начинают елозить на своих местах и кто-то даже поднимается, чтобы задать свои вопросы, а я стараюсь запустить мозговой процесс так, чтобы не отвлекаться ни на что и сосредоточится на принятии решения. Да или нет? Кем я стану, если соглашусь? Что со мной станет, если откажусь? — Какая я негостеприимная, — вдруг расплывается в улыбке мисс Койн. — Не предложила вам чаю. — Я отказываюсь, — отшвыривает от себя чашку Пит, и она летит на пол, разбиваясь в пыль и пачкая нелепые башмаки чернокожего победителя Восьмого. — Могли бы просто сказать, мистер Мелларк, это был очень старый сервиз... — Вы в своем уме? — вдруг повышает юноша голос, чем приводит всех в замешательство и заставляет захлопнуть открытые от удивления рты. — Только я один вижу в вашем новом плане старые порядки? Вы не можете прекратить финансирование Арен и при этом рассчитываете, что люди перестанут голодать, а соответственно воровать или заниматься незаконной продажей? Как вы обеспечите им жизнь при которой они смогут не идти на вынужденные преступления? Раньше не было шанса выжить у преступников, их вешали на площади, но люди все равно шли против закона. Это будет бесконечный порочный круг в котором количество трибутов никогда не уменьшится! — Уна говорила мне, что победитель семьдесят третьих игр отличается умением говорить и говорить красиво, она не ошиблась, — мисс Койн спокойно поднимается и выходит из-за стола, вставая напротив широкого окна с бордовыми гардинами. — Но ты так мало рассказывал по делу, даже будучи при смерти, что тебя уже становилось скучно слушать. — Это не ответ... — А вот Китнисс болтлива. И даже очень, хотя ей наверное кажется, что это совсем не так, — женщина разворачивается к нам и пристально вглядывается в меня на секунду, но потом ее внимание привлекает Финник Одейр. — Наш морской красавец умеет хранить секреты. Только чужие. Своих у него нет. Ни у кого из вас от меня нет секретов, я изначально знала тех, кто мне возразит и даже могу предугадать того, кто захочет поторговаться за свою шкуру. Пойдем путем наименьшего сопротивления. Я прошу поднять руки тех, кто согласен с нашими условиями и готов сейчас же отправится по домам. — Те, кто против этой идеи останутся? Надолго? — До суда. — Какой суд? В чем мы виноваты? — Ты "за" или "против", Мелларк? У меня нет времени с тобой пререкаться... — Вы сознательно игнорируете мой вопрос? — Чего ты от меня хочешь? — Того, чего вы обещали начиная эту революцию. — Свободы? Ты свободен, Пит. Ты убивал, чтобы её получить, а сейчас не в силах поднять руку? — Я подниму её. Всего раз, чтобы прекратить все это... Даже склад ума охотника не способен предсказать поведение загнанной дичи, поэтому я только кончиками пальцев ловлю край воротника Пита, перед его броском в сторону президента Тринадцатого... Но легкая ткань предательски выскальзывает и в полном молчании раздается треск столешницы под напором упавших на нее тел. Финник срывается с места и пытается оттащить окаменевшего в одном положении победителя, но парень намертво вцепившийся в глотку мисс Койн даже не думает разжимать руки. Ему не мешает ни отсутствие ноги, ни заживающие раны под бинтами которых начинает проступать сукровица, ему даже не мешаем мы, глупо хлопающие глазами и растерянно переминающийся не в силах сойти с места. Просто не получается. Не верится, что такое может происходить на самом деле... Секунды. Это длится секунды, если не меньше. Всего мгновения до того, как министр Олдридж не отшвыривает своего подопечного в сторону, вытаскивая пистолет из кобуры и целясь ему промеж глаз. Пит разводит руки и улыбается стирая запястьем с губы капельку крови, а я совсем теряю связь с реальностью наряду с собравшимися: — Вы блефуете. Вы обе не тронете нас и пальцем. Здесь ни охраны, ни камер. Здесь только мы, так ведь? Это просто спектакль, как и вся ваша революция... Все ради добровольного согласия жить и дальше, как отбросы! Он умом тронулся? Что он несет? Мисс Койн к моему огромному удивлению даже не тянется за оружием, висящем на поясе. Она аккуратно поднимается, отряхивает камзол, поправляет манжеты, а потом прочищает горло, усердно кашляя и морщась: — Уведите их всех. Пусть гниют в своих дистриктах, — зубы женщины хищно клацают друг об друга, и мне на минуту становится холодно. — Посмотри на свою сойку, Мелларк, — хрипит глава нового правительства. — И попрощайся. Охрана! — Проклятье... — слышится тихий шепот Финника, который уже заметил открывающиеся створки дверей из которых высыпали в кабинет вереницы военных в мундирах. Ярко сияющие голубые глаза, полные уверенности в своей правоте начинают меркнуть, смотря на мое испуганное и растерянное лицо, а потом Пит ловит на себе пристальный взор ментора и орет ему уводить кого-то... Меня уводить. Меня... Складывается впечатление, что я прирастаю к полу, потому что теряю горизонт из-за толкнувшего меня в плечо мужчины, но не сваливаюсь. Рядом оказывается Хеймитч, приобнимая меня за талию и сдвигая с места в направления выхода, но краем уха я успеваю услышать звуки потасовки, в которой кажется участвует добрая часть звездного отряда. Почему я такая аморфная? Что мне делать? Почему Финник остается? Где Джо? Где Чума? Рука Эбернети на моем животе становится жесткой, почти каменной: — Не останавливайся, не дай ему повод рисковать собой еще больше. — Пусти! — истерично визжу я, пытаясь разжать сильные мужские ладони, но тщетно. — Черт подери, пусти меня к ним! — Так ты ему не поможешь! — Пит! — зову я юношу, но оборачивается бывший министр обороны. — Уна! Нет! Толкучка у выхода становится плотней из-за того, что военный начинают буквально вышвыривать из кабинета лишних людей, но я все же пытаюсь брыкаться, хоть чувствую сильное жжение в стиснутых Хеймитчем ребрах. Становится даже дышать трудно, настолько не хватает свободы в груди, что даже воздух не проходит внутрь и голова начинает кружится, но меня все волокут в неизвестно направлении среди серых одежд военных с взведенными ружьями и победителями, бегущими с тонущего корабля, как настоящие, мерзкие крысы... — Прости, Китнисс. Я поклялся ему, что ты вернешься в Двенадцатый...

***

— Китнисс, — на секунду я даже пугаюсь потому что светлые лохмы отвлекшего меня от размышлений парня так похожи... —Твоя мама осталась в госпитале? — И сестра. Вилл выглядит более чем болезненно. На светлом лице ни единой кровинки, зато на белках глаз ярко выделяется паутина лопнувших капилляров и припухлость век от недосыпа дополняет всю удручающую картину, как никогда лучше. Краем шали промокнув мокрые щеки, я постаралась вглядеться в старшего брата Мелларка, но потом снова отвернулась к окну, видя в его взгляде жалость к себе. — Где ты будешь жить? Совсем не тот вопрос, который стоит мне задавать учитывая обстоятельства, но я и правда даже не подумала еще ни разу КУДА я возвращаюсь. Никуда. Двенадцатый был уничтожен задолго до начала революции, когда мы еще грели задницы в уютных боксах повстанческого дистрикта. И что мне ждать от возвращения в родные края? Какая разница? — Я не знаю, — честность была самым лучшим ответом, хотя я уже предвидела её последствия. На широкой ладони юноши блеснул серебряный ключик, который был мне очень знаком, и я поджала губы, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Они не трогали Деревню и еще территорию торговых улиц. Часть людей разместят в уцелевших магазинах, но нам разрешено поселится в коттедже... — Номер четыре. — Китнисс... Ментор просил меня сохранять спокойствие. Он просил меня быть сильной и не раскисать. Быть безучастной — нормально, безопасно. Наблюдать каждый день весь белокурый выводок — плохо, ведет к лишним тратам нервов. Мне не подходит. — Я останусь у Хеймитча. — Но там же... — Там мне самое место. Ничего больше не хочешь спросить? Например, как я такое могла допустить. Или что же я все-таки допустила. Ну давай, не робей, его жизнь в очередной раз висит на волоске, а я вышла сухой из воды... Скажи это. — Ничего. Ну и пошел ты. Пошли вы все. Вилл Мелларк разворачивается на пятках, по пути засовывая в карман ключ коттеджа, и, почесав затылок, направляется к семье, примостившейся в углу вагона. Спящий на большом рюкзаке Тобиас. Рик, приобнимющий за плечи вдвое похудевшую за все это время мать. Глава семейства, о чем-то усердно дискутирующий с низким мужчиной в клетчатой кепке. Это все не для меня. Я им никто. Всегда была никем, и от этой мысли даже легче на душе, хотя если это можно назвать облегчением. Возможно, у меня и души-то больше нет, я с трудом осознаю то, что мне пришлось пережить за все это время, совсем смутно себе представляю через что пришлось пройти. Складывается впечатление, что всего этого не было, будто жизнь вернулась на исходную точку, и моя история снова пишется с первой главы. Скоро мы опять разбредемся по дистрикту, займемся каждый своим делом и будем ждать чего-то... Каждый — свое. Похода в школу. Приема пищи. Весеннего карнавала. Окончания рабочего дня. Я точно знаю, что буду ждать. Того, чего ждала в самом начале... Надежды. Хоть какой-нибудь. Хоть небольшой. — Пит, что же ты наделал... POV Пит Мелларк. — Глупый щенок! — орет взбешенная русоволосая женщина, приказавшая двум тощим охранникам камеры выйти на минуту, чтобы не греть уши. — О чем ты только думал? Меня это только смешило. — Я выиграл тебе время. Скажи спасибо и проваливай. Даже по пути сюда она не позволила себе ни тени упрека в мою сторону, спокойно наблюдала, как меня избивали военные, хотя я не сопротивлялся... Сколько же в тебе личин, Уна? Какая из них та, что пела детские колыбельные на веранде своих апартаментов? — Она казнит тебя раньше, чем отчет по проекту суррогатов будет вынесен на всеобщее обозрение. Она того и добивалась, Пит, нам не доказать без вас ее причастность к связи с президентом Сноу. Тебе всего-то надо было отказаться и наминать тут бока еще пару месяцев... — Китнисс тоже бы осталась, — передвигаюсь я к стене, цедя имя девушки то ли от физической боли, то ли от душевной. — А вдруг не хватило бы пары месяцев? Она бы отказалась и тоже села бы в соседнюю камеру, у меня не было выбора. — Теперь выбора нет ни у кого... У меня его теперь не осталось! Тупой, влюбленный щенок! — Твоя правда, — почему-то смех все же вырывается из моей груди и причиняет неудобства в саднящих ребрах, но, как только железные ставни камеры захлопываются, скрывая высокую фигуру бывшего министра обороны Капитолия, внутри все сжимается, и я слышу первый непроизвольный всхлип...