Излом твоего плеча

Медленно волоча ноги, сгребая подошвой грязь и золу от костей погибших жителей Шлака, я практически не смотрела по сторонам, чтобы не видеть разрушенных домов, в которых когда-то жили те, кого я хорошо знала, но от запаха было совсем не спрятаться. Едкий, проникающий под кожу смрад горелых отходов кружил голову и заставлял ежиться даже больше, чем ледяной зимний ветерок, гуляющий по дистрикту. Около двадцати человек сошло с поезда по прибытии на станцию. Эффи тарахтела что-то про еще несколько рейсов, но все равно... Это было настолько ничтожно мало, что я чувствовала себя абсолютно одной посреди кладбища. Посреди гигантского пространства, бывшего когда-то домом, а ставшего ныне приютом. Сиротливым и неприветливым. Ни одна улица не узнавалась мной до конца: всюду громоздились кучи угля и чернеющих досок. Только белая кровля пекарни выделялась на всеобщем фоне, когда мы стройной вереницей огибали бывшие торговые ряды. Этот светлый клочок до сих пор тлел и валялся распластанный на чуть припорошенной снегом земле. Я глубоко вздохнула, чтобы не дать себе повода остановиться, но сзади меня легонько толкнули, будто предчувствуя неладное, и рядом сверкнула ободряющая улыбка Билла Мелларка, несущего на руках спящего и замотанного в шаль Тоби. — Это здание построил мой дед, во времена голода и без какой-либо поддержки извне. Он потратил лет десять на обжиг каждого кирпича из песка и извести. Всего этого у нас немного здесь, так что приходилось не раз нарушать правила. Пит похож на него. Точно так же упорно тратит годы жизни на мечту... И он находит силы улыбаться, когда все эти дорогие воспоминания сейчас тлеют в горе мусора? — Мне было страшно, когда его забрали по чужой воле, но когда он сам принимает решения — я в нем уверен, Китнисс. А ты? Кротко кивнув, я снова опускаю глаза и кутаюсь в свитер, понимая слова пекаря буквально, хотя я не уверена, осознает ли он, что заставляет его сына раз за разом принимать глупые решения. Напасть на главу повстанцев, отказаться от билета на свободу... Ради чего? Ради меня? Не слишком ли для девчонки из отхожей ямы? Прошло больше часа, прежде чем мне удалось добраться до деревни и унять подступающий позыв к рвоте из-за жуткого кислого запаха висевшего в воздухе. Хеймитч долго разговаривал с вымотанной семьей Мелларков, мнущихся на пороге коттеджа Пита, а Эффи все не могла отпустить мысль, что где-то здесь должны быть места получше этих убогих, старомодных домиков на окраине. Она все время пожимала плечами и охала, хотя я понимала, что ей предстоит еще большее потрясение. Из последних воспоминаний я выделяла помет крыс между досок и грязный до безобразия диван в пятнах, чье происхождение мне знать не хотелось. Что мне оставалось в сухом остатке? Есть, спать, помогать всем, кто просит о помощи, ждать чего-то... Будущее, которого у меня когда-то не было так и не наступило, разменяв свои перспективы на обыкновенную рутину выживания. За что я боролась? Пока я драила углы своего нового прибежища, напялив замызганный передничек покойной матушки Хеймитча, нестерпимо хотелось разодрать себя живьем, я даже вони не чувствовала. Я не чувствовала сжавшихся в судорогах кистей рук из-за ледяной воды. Не слышала мерзкого хруста разломанных тушек тараканов, которых выгребала из под дивана. Все было не важно. Я, кажется, перестала существовать вообще, словно выполняя всю работу механически, не осознавая ни движений, ни времени. И, когда все было закончено — пришлось даже побродить по дому в поисках своих соседей — они давно спали, а за окном развилось бесцветное солнце, не сулившее ничего кроме смены суток...

***

— Сегодня я встречаюсь с мэром, чтобы выбить нам несколько неплохих рабочих мест. Начнем трудиться усерднее и забудем о плохом... Мисс Тринкет, заметно подрумянившаяся из-за стояния над плитой, говорила слишком воодушевленно даже для ушей Хеймитча, так что мужчина куксился и поджимал губы, осознавая, что даже здесь, после всего случившегося, под чутким руководством капитолийки — нам не избежать расписания. — Ты отлично постаралась, Китнисс, — пропела блондинка, перекладывая лопаткой пышный оладушек на белоснежную тарелку. — Прости, что мы так быстро сдались, тебе пришлось всю ночь... Где она, интересно, взяла молоко? Кивнув головой, я сковырнула вилкой лежащий перед собой завтрак и постаралась улыбнутся, чтобы подбодрить нашу "мамочку". Вроде не было похоже на оскал, хотя Хеймитч еще больше нахмурился видя эти потуги. — Прости еще раз, — почему-то пожала плечиками Эффи, понуро опустив взгляд. — Я не хотела говорить, что мы должны забыть о плохом. Обо всем... Нет. Я опять не то сказала. Мне очень жаль. Очень... — Вкусно, — зажевала я хрустящую корочку не чувствуя ни вкуса, ни обиды, и вообще если честно не понимая, что я делаю. Хотелось скулить, как побитый пес, бежать прочь от этой дыры, выплакать все, что плескалось внутри, причиняя почти физическое неудобство, но я смирно сидела за столом, проглатывала все, что подбрасывали мне в миску и старалась игнорировать любые позывы к драматизму. Какой был смысл? Я стала слишком расчетливой за все это время, чтобы тратить оставшиеся ресурсы попусту. Скажут идти работать в шахты — пойду. Скажут стоять столбом и подпирать дверь мэрии — встану беспрекословно. Во мне что-то сломалось. Что-то пошло не так. Теперь все вокруг представлялось мне рекламной паузой, и в глубине пустой головы весело звучал издевательский регтайм. Просто барабанил по внутренностям. Меня определенно больше не было на этой земле... — ...поезда прибудут ровно в полдень... — пробубнила себе под нос раздосадованная капитолийка, а я бросила беглый взгляд на настенные часы и набила рот оставшимся завтраком, спеша выйти из-за стола. — Хочу прогуляться... Схватив со спинки стула серую куртку, я засеменила к выходу, услышав только окрики, но останавливаться на сей раз было смерти подобно, так что пришлось все игнорировать. Он не приедет, Китнисс. Минули лишь сутки, так просто бы его не отпустили после содеянного, — я все это прекрасно понимала. Обычно глупость из меня ковшом вычерпывалась, но не сейчас. Просто вдруг. Мало ли. Пит всегда возвращается... Всегда. Он повторял мне это слово на протяжении столького времени, что я перестала верить в иное. И если он собирался сойти с этого поезда когда-нибудь, то я буду встречать каждый. Буду провожать каждый. Чего мне это стоит в жизни, где все обесценилась без него?

***

Караваны людей тянулись по перрону в сторону разрушенной городской мэрии. Мимо меня проносились лица, физиономии, морды, рыла, каждый прибывающий казался лишь скотом в стаде без тех глаз, что я выискивала день за днем на вокзале. Часть бывших жителей дистрикта воротились на обетованную землю, но были и совсем новые персонажи, коих мне не удавалось достаточно разглядеть. Только изредка мелькала цветастая прядь в шевелюре какой-нибудь дамы, и я понимала, что даже капитолийцев не гнушались отсылать сюда, словно в наказание за провинность. В толпах часто слышались недовольные разговорчики, сошедшие с поездов перемалывали языками последние столичные сплетни, озираясь по сторонам и ища миротворцев, но их к нам так и не привезли. Только кучка молодых и активных ребят получили распоряжение организовать некий комитет по безопасности и хоть как-то контролировать порядок в Двенадцатом. Толку от них было не много, но пока все осваивались на новых местах — никому и дела не было до нарушений закона. А закон был прост: не воровать, не убивать, не препятствовать нововведениям, трудиться не покладая рук с утра до позднего вечера и не приставать к мэру с расспросами о поступлении провианта. Для удобства каждому жителю прямо на вокзале раздавали листовки с расписанием, где указывалось время подачи воды, электричества, привоза сухого пайка и круп, а так же несколько пометок о правилах проведения общественного голосования, в котором мог принять участие каждый, выбирая кандидата на место главы управы. Сейчас эту должность возглавлял мистер Маккой, пожилой дядечка с абсолютно лысой плешкой посреди головы. Он был ни плохим, ни хорошим, скорее мистер Маккой ждал, как благословения, того дня, когда его избавят от необходимости отвечать за все. Я его понимала, пестрый народец осаживал ступени его дома ради всяких глупостей, даже иногда агрессивно требовал выполнить свой долг и по взмаху волшебной палочки организовать здесь всем чуть ли не курорт. Мне было все равно. Безразлично что, где, как, с кем и зачем. Моей ежедневной работой было сидеть в детском саду присматривая за мелкотней с полудня до вечернего отбоя. Эффи похлопотала, чтобы я стала нянькой, ей показалось это отвлечет меня от хандры, но скажем прямо — идея была так себе. Хотя были и плюсы. Я не была занята с утра, что давало возможность каждый день находиться на вокзале и не пропускать капитолийские экспрессы. Я больше не охотилась. Охоту не запретили, нет, просто сверху поступил запрет о выдаче мне в руки оружия, что казалось сущей глупостью, ведь здесь не было ни единого живого существа, которое мне бы вздумалось прикончить. Ни Уны, ни Альмы Койн... Разве что убить себя... Но это можно было бы сделать и голыми руками. — Еще не плетешь себе ожерелье из пеньки? — интересуется Хеймитч, сбрасывая с плеч моток строительной стяжки; он теперь чернорабочий, как и каждый мужчина с целыми конечностями в Двенадцатом. — Иногда почти что получается, но потом объявляют тихий час... Ментор с улыбкой фыркает и подходит к крану, откручивая вентиль и начиная смывать въедчивую грязь начиная с локтей. — Я боялся, что нам тебя никогда не реанимировать. Все думал, что буду снова иметь дело с капризной девчонкой, решившей собственноручно отказаться от жизни, за которую так много отдали другие... Пит отдал. Да, я прекрасно понимала, что этот человек имеет в виду и согласна была со всем, кроме того, что я все же живу. Скорее существую. Просто без лишней апатии. Делаю, что говорят, не задумываясь. Ем, когда кормят, не прожевывая. Не знаю откуда это пришло... — Ты повзрослела, — читает мои мысли Эбернети. — Это называется опытом. Верно. Практика показала, что когда на улице дожди — нельзя позволять пробираться им под кожу, а то они станут литься из глаз не переставая. — Звонила мама и сестра. Брайан Сван вышел из комы сутки назад. Плечи мужчины немного расправились от этих новостей, но больше он ничем не выдал своего облегчения. — Что на ужин? — Ничего, — прыскаю я. — Я тебе не кухарка. — И тем не менее... — Тушенные бобы. Все, что успела. Если бы мне сказали, что когда-нибудь я стану вести подобный диалог с угрюмым, пропахшим спиртом победителем игр, живущим, как отшельник на отшибе — я бы ни за что не поверила, но обстоятельства сложились именно так. Мы не были дружной семьей, но предпочитали держаться друг друга. Послевоенное время оказалось не настолько ярким, как виделось до революции, но и не настолько мрачным, как казалось только по ее завершению... Мы крутились, как белки в колесе. Без остановки латали дыры от снарядов, закапывали химические отходы, собирали по кирпичам магазины и жилые комплексы. Даже Котел открылся заново, хотя на его прилавках мало чем можно было поживиться. Почти все привозили грузовыми вагонами... И все же отец Пита фанатично возводил пекарню, говоря, что хлеб — это жизнь. Семейная черта. Романтизм граничащий с безрассудством. Я редко со всеми ими пересекалась. Был уговор, что если появятся новости насчет младшего сына — мне передадут, а о большем я и не просила. — Тобиас сейчас с Ниной? Когда твоя смена? — Кроме Тобиаса на мне еще восемь малышей. Мне уже пора... — Приводи его сегодня к нам, я планирую показать ему мою красавицу-цесарку. Ох, совсем забыл покормить её! — открыв ящик кухонного серванта Хеймитч сгреб из мешка пшена в кулак и заковылял к заднему двору, где установил мини-вольер для Ди-ди — его неподражаемой, обожаемой домашней птички. Где он её откопал — было абсолютной загадкой, но что-то мне подсказывало, Эффи специально взяла дополнительную работу, ибо гогот Ди-ди сутки напролет не умилял никого в округе, кроме её хозяина. Вот во что превратилась наша жизнь... В домашнюю тягомотину и приятные мелочи. Для мисс Тринкет счастьем стала возможность иметь небольшую, но весомую должность помощницы мэра, для ментора наконец завести себе питомца, а я наслаждалась тем, что каждый день смирно сидела на лавочке вокзала, просеивая через себя все новоприбывшие лица. Когда-то же должно было встретиться его лицо... В общем, собравшись с мыслями я вышла из дома, направляясь по привычному маршруту, уже вытоптанному мной до проталин. Прошло примерно два месяца с момента моего возвращения сюда. Время летело со скоростью света, я даже глаза порой не успевала закрывать прежде, чем наступал новый день. Странно, ведь должно было быть наоборот. Только ли опыт запрещал мне опускаться на дно и держаться дна, пока снова не станет по-моему? Не знаю. Видимо помогали родные стены. И шаловливые детишки в саду, что ежесекундно требовали внимания. Эффи, причитающая с утра пораньше о пользе труда для общего блага. Хеймитч и его паршивая, растрепанная птица. А еще протяжный гудок, оповещающий город о прибытии поезда... Я неслась со всех ног к уже переполненному перрону, высматривая сходящих с поезда пассажиров и примечала каждую деталь в изменившейся картине этого маленького, замкнутого мирка. Кто-то, как я встречал семьи, друзей, ждал чего-то... Уже слышался задорный смех и визги. Наконец втиснувшись в толпу, я пропихивала свое тощее тельце дальше, разгребая ботинками саквояжи и упорно пробиралась в конец состава, откуда должны были выходить капитолийцы и беженцы столицы. Мундир, фланелевое пальто с розовым пухом на воротнике, двое близнецов, выглядящих крайне изможденно и напуганно... Высокий мужчина в очках и с кейсом; наверняка кандидат в управленцы от Капитолия о личности которого судачились нянечки в саду. Крол? Крул? Не помню как... — Китнисс! — вдруг гомон прерывает воодушевленный окрик, и я пытаюсь встать на цыпочки, чтобы рассмотреть человека зовущего меня по имени... — Эй, отойди с дороги, болван! Мужчину с кейсом отпихивают в сторону и передо мной возникает серое, но довольное лицо Гейла Хоторна уже раскрывающего широкие объятия задевающие всех вокруг. — Гейл... — слетает у меня с языка. — Люси! — уже более уверенно тараторю я, видя за плечом друга кудрявую девушку в шапочке медсестры и бросаюсь к ним, чтобы расцеловать каждого, не обращая внимания на недовольные тычки народа мне под больные ребра. — Вы приехали! Вы... — И мама тут, и братья, и Пози! — Мы привезли лекарства, — мягко сжимает мою руку Люсинда Ашорли. — Откуда ты знала, что мы сегодня вернемся? — Я и не знала... Надеялась... На секунду атмосфера вокруг меняется, девушка смолкает, а с лица Гейла сползает вся радость. Что не так? Я же просто жду, что тут такого... — Тебе не сказали? — немного заторможено спрашивает Хоторн. — Чего не сказали? Даже пульс пропускает удар за ударом, отбирая у меня последние силы держать спину прямо. Я не хочу слышать. Я не могу слышать. Почему я так плохо соображаю? — Он не вернется, Китнисс... POV Пит Мелларк — Куда её распределили? В детский сад? — впервые за эти месяцы с моих губ срывается какое-то подобие усмешки. — Уму не постижимо... И она согласилась? — Она в порядке, Пит. Ходит на собрания в мэрию, ухаживает за твоим стариком, работает. Никакой хандры. Уна, не так часто навещающая меня здесь, брезгливо снимает с угла тонкого матраса покрывало и присаживается рядом, стараясь делать вид, что ее не воротит от моего запаха. Она единственный человек, который хоть как-то общается со мной, а этого, признаться, не хватает больше всего. Я знаю, что Финник и еще несколько победителей содержатся в более приемлемых условиях, что не может не радовать, ведь за мою выходку — отдуваться только мне. Но пока им все же не удается сгноить меня окончательно в четырех стенах без всяческих излишеств. Почти без еды. Почти без воды. Без сна, под постоянным светом тусклых ламп. Я держусь молодцом. Держусь ради этих маленьких новостей и ради себя самого, ведь казнить в период мира меня вряд ли удастся, так хоть пусть поймут, что и сломить тоже не получится. Хороший план. Всегда срабатывает. — А мама с папой? — Твой отец заново возводит пекарню, братья помогают чем могут. А вот Эйрин пыталась дозвонится секретарю, но ей пока не дают никаких надежд. Их и нет, сам понимаешь. — Понимаю... Скорее всего дела других ребят попробуют замять, предложат что-нибудь на выбор вместо заточения; мне же придется туже. Либо я всю жизнь проторчу здесь, либо вышлют в другую тюрьму, где точно не буду мозолить глаза... А могут и сказать, что я на пожизненном, но по тихому всадить пулю в лоб. Такой вариант тоже рассматривается, хотя и кажется слегка опрометчивым. Лично я не знаю, что из этого мне больше подходит. — Я пропустил ее день рождения? — Еще нет. Хорошо. Календаря у меня нет, но я раз за разом пытаюсь напомнить Уне, чтобы она меня предупредила заранее об этой дате. Я не смогу ничего подарить Китнисс, не смогу поздравить, но хотя бы буду знать, что сегодня за день и почувствую себя немного живее, чем сейчас. Немного чище. Причастным к нормальной жизни. Частью этой истории. Всегда... — Есть еще новости? Бывший министр обороны напрягается и обводит комнату взглядом, словно ищет что-то кроме бетонных стен, но я точно знаю, что здесь ни прослушки, ни камер, а охрана на коротком поводке Уны — хоть прямо сейчас сбегай. Только все без толку. Подставлю кучу народа. — Доклад почти составлен, выборы пройдут в начале лета, Альма хочет укомплектовать палату собраний полностью из своих подчиненных и иногда кажется, что меня подсиживают. — А ты претендуешь на президентское кресло? — Ни в коем случае. — Что ты говоришь, — чешу я макушку, задевая ногтями слипшиеся грязные пряди. — Было бы неплохо. Ты бы меня помиловала. — Пит, — хмурит брови женщина с таким тугим пучком на затылке, что меня вообще удивляет, как ее брови могут так запросто шевелиться. — Ты покушался на главу повстанцев. Я военный человек, мне претят личностные оценки действий, так что, как бы то ни было, даже я не могу так просто взять и нажать на курок, избавляя мир от Альмы Койн. За провинность нужно нести наказание. — Почему же ты не в клетке? Через сколько законов ты перешагнула за время президентства Кориолана Сноу? — Я в клетке... — запинается Уна Олдридж. — Я в ней дольше чем ты можешь себе представить. Время вышло... Моя собеседница разворачивается и стремительно покидает помещение задержавшись лишь у распахнутой железной двери: — Она встречает все поезда на вокзале. Каждый день. Что-то внутри теплеет, но потом расходится по конечностям легким холодком. Неправильно. Это все так неправильно... Я не должен быть счастлив оттого, что её обманывают. Нужно жить дальше. Я хочу, чтобы она жила дальше. — Я не вернусь. Скажите ей наконец правду. — Воистину ты заслуживаешь сидеть взаперти пока не поумнел, — обернулась Уна. — Китнисс не поверит никому. — Убеди. — Как знаешь...