Излом твоего плеча

— Китнисс, ты вообще питаешься? — немного грузная женщина с такими узловатыми пальцами, что позавидует любой шахтер, придерживала меня за локоть после очередного головокружения. — Ты как? — Все нормально, — в который раз за день отбрила я любые попытки себя жалеть. — Нина, можно мне уйти пораньше? Я бы прогулялась. — Я все закрою, иди конечно. Мягко потрепав напарницу по плечу, я быстро всунула ноги в пыльные ботинки и повесила на крючок связку номерков детских шкафчиков. У меня почти выходит казаться нормальной весь рабочий день. Только под вечер... Когда всех малышей забирают родные... Когда стены этой убогой лачужки начинают давить со всех сторон и электричество отключают... Меня обступают тени. Они стоят по углам, чернеют в дверных проемах, стекают по полу к голым ступням, словно очередная капитолийская ловушка, и я так боюсь увязнуть. Ненароком вдохнуть эту пустоту. Так трясусь, что становится физически дурно. Нина уже привыкла к моим заскокам, с первых дней работы она прекрасно осознавала кого ей поставили на пересменку, в её сочувственном взгляде читалось, что женщина ожидала что-то подобного... Для неё, как и для многих других, я прошла игры. Ввязалась в войну. Торговала шкурой ради спасения. Прошла путь, что сломал бы любую, даже самую устойчивую к потрясениям психику. Но я не была сумасшедшей, нет. По крайней мере я себя таковой не считала. Все эти панические атаки не затуманивали мой разум, они лишь подгибали мои колени ближе к земле, раз за разом, чтобы я наконец перестала порхать в несбыточных надеждах. Конечно же я не поверила Гейлу Хоторну тогда на вокзале. Скажи мне тоже самое глава государства с экрана — я лишь махнула бы рукой. Мне уже приходилось наблюдать фальшивые казни, фальшивые личности суррогатов, что уж говорить о простых выводах обычного солдафона и его подружки медсестрички. Они лишь краем где-то услышали сплетни и поспешили передать их мне прямо с поезда. Горяченькими. Но во всем этом не было Пита Мелларка. Я посекундно могла воспроизвести в памяти его последний взгляд, то в чем он был одет, как двигался. Снова какая-то игра в прятки — не более. Должен был быть план. У этого мальчишки в рукаве всегда была целая куча выходов из положения. Просто уму не постижимо. Невозможно. Я. Никогда. Не. Поверю. — Китнисс... — сзади раздался испуганный шепот Нины, держащей в руках уже полу расплавленную свечку в кружке. Пламя так сильно дрожало, что выдавало женщину с головой. Видимо я немного задержалась на пороге. Выпала из реальности. Но я не сумасшедшая. — До завтра, — постаралась улыбнутся я, накидывая на шею вязанный шарф мерзкого лимонного цвета. Втянув голову в плечи, я поежилась и стала спускать со ступенек, боясь поскользнуться и упасть, втаптывая свою репутацию еще глубже в грязь и снова пугая напарницу. Надо было идти домой: солнце зашло за горизонт, а уличные фонари горели тусклым оранжевым светом, создавая вокруг каждой лампы бледный ореол к которому слеталась проснувшаяся мошкара. Сумерки. Кажется это слово подходит больше всего к описанию моей жизни сейчас. Но домой не хотелось совсем, поэтому ноги сами понесли меня по кривой улочке до центральной площади и дальше в ту часть разрушенного города, что раньше называлась Шлаком. Дорога мне была знакома даже больше, чем путь до вокзала из Деревни, поэтому в кромешной тьме не составляло большого труда проложить короткий путь. Я огибала здания, разрушенные строения, лунки от снарядов и стремительно покидала местность, в которой теплилась жизнь. Уже не горели лучины в окнах временных бараков, и их уют заменило сияние звезд над головой, которые, несмотря на ужасную погоду днем, все же нашли лазейки в кучных облаках и заглянули к нам, весело поблескивая. Их было не много, только горстка ярких точек, даривших мне возможность видеть землю под ногами, но этого было вполне достаточно. Сделав широкий крюк обходя уже закрывшийся Котел, я сошла с тропинки и похлюпала по вязкой грязи к старому, покосившемуся дубу на задворках моего старого дома. В то место, где старый дом раньше стоял. Сейчас выделялись только посадки — остальное походило на могильник. На первый взгляд можно было сказать, что этот вековой дуб совсем не пострадал после бомбардировки, он все так же твердо врастал широкими корнями в землю и шелестел голой кроной от любого малейшего порыва ветерка. Но я знала, что он мертв. Со дня на день должны были появится первые маленькие почки соцветий, но о них сейчас даже речи не шло... Приложившись к холодной шершавой коре ладошкой, я провела вдоль по стволу будто жалея бедолагу и удостоверилась в своей догадке. Больше он никогда не расцветет — на коже после прикосновения к дереву остался длинный чернеющий след золы. Огонь забрал у меня и этого друга. Недалеко от того пятачка, где стояла я — хрустнула ветка и пришлось нырнуть в тень и присесть, чтобы меня не заметили. Я точно знала, что это не звери, Гейл охотился иногда, и ему приходилось уходить очень глубоко в чащу, чтобы отыскать хотя бы пару облезлых мышей. Все животные обходили наш дистрикт стороной, он вонял дымом, поэтому шуметь тут могли только люди... А ночью, в почти неохраняемой местности, в период правления личностей, коим и дела нет до дальних уголков Панема — это еще и мог быть какой угодно человек с какими угодно намерениями. Сюда свозили даже контуженных... — Слышал звук? Чересчур высокий для мужчины голос. — Что я должен был услышать? Здесь никого нет, кроме нас, — вторил уже определенно парень. — Только, если это неупокоенные души спаленных заживо бедняков рыщут в поисках лакомого кусочка... — Пошли домой? — Бу! — видимо решил испугать свою спутницу юноша, но она так сильно взвизгнула от неожиданности, что у меня чуть уши не заложило. — Ох, Мари... — Дурака кусок! Мне думалось, я не настолько сентиментальная. Что щелкнуло в голове, и я не решилась дальше прятаться. Запахнула куртку, оттолкнулась от морщинистой коры дуба и дала деру, чтобы не мешать ворковать двум голубкам вдали от цивилизации. Что это было? Укол зависти? Паршивый... Паршивый денек. Хотя когда он был не таким? Пальцы нащупали в кармане металлическую брошку, и я сжала ее посильней, словно желая подпитать себя уверенностью в завтрашнем дне. Он вернется, Китнисс. Это просто очередная его попытка занять все мои мысли. Он уже так делал: я себя извожу не зная продыха, а он потом триумфально возвращается, обнимая этими своими сильными руками и возвращая запах корицы и укропа на твою одежду... Улыбаясь с ямочками. Утешая и прося прощения. Нездоровые отношения, все мальчишки просто садисты... Он вернется. — Эвердин! — в проулке куда я юркнула, чтобы срезать дорогу до Деревни, возник коренастый человек в одной майке и домашних штанах, а я не сразу признала в нем коротко стриженого Рика Мелларка. — Эй! Я нашел ее! Сюда! Поддав хода, я моментально сократила между нами расстояние и уже видела, как из темноты выбегают к нам на встречу несколько человек, среди которых ярко выделялась хромота Хеймитча. — Что случилось? — поинтересовалась я, с сомнением глядя на всю эту делегацию. Вдалеке семенила ножками Эффи и даже Эйрин Мелларк выглянула из-за угла, но почему-то остановилась, а я не могла разглядеть ни ее лица, ни даже положения рук. А она здесь причем? — Минуту, не больше, мы и так долго за тобой гонялись. Почему тебя не было на работе? — Я решила прогуляться. — Держи! — доковылял до меня запыхавшийся ментор и с ходу всучил в руку небольшой аппарат с мелкими кнопочками. Телефон? Переносной телефон? — Да ответь же ты, не теряй время... — Китнисс? — послышался родной голос в трубке, когда я приложила её к уху. Все находящиеся вместе со мной на улице смолкли и уставились, ожидая моей реакции, но я так и не понимала, что всех так переполошило. — Да, мам. Что-то случилось? — какое-то шипение заставило меня поморщиться и отстранится от динамика, но в следующий момент сердце ухнуло в пятки и перед глазами поплыли темные пятна: — Привет...

***

Выжженная дотла Луговина пахла аммиачной селитрой и еще чем-то до боли знакомым, но таким противным, что не хотелось вспоминать. Редкие лучики спрятавшегося за облаками солнца иногда освещали черную, укрытую пеплом землю, а в небесах гремел нарастающий рокот грозы, снисходящей с вершин дальних сопок. Посреди всего этого великолепия виднелись лишь две фигуры, идущие все дальше от меня и уже практически не узнаваемые из-за расстояния. Но я точно была в курсе, кто это. Интуитивно понимала, ведь одного из этих людей мне приходилось снова и снова терять в своих снах долгие годы. Это был мой отец. Его прямая осанка отпечаталась в памяти, и я просто не могла спутать её ни с кем более. А вот второй парень... Я практически была уверена, что это мой победитель. Практически. Юноша не оборачивался, но, привыкнув к ночным кошмарам, я прекрасно понимала посыл своего сознания сейчас. Отпустить... Потому что он сам ушел. Потому что я должна остаться, а он уйти по собственному желанию. Почему же мне никак не сойти с места? Почему не произнести ни слова? Я бы догнала тебя. Вернула. Заставила бы одуматься и не болтать мне той невнятной чепухи по телефону. Почему никак не выходит произнести твое имя? Потому что я дерево и я мертво... Боль в предплечьях вырвала меня из жуткого сна, где я ощущала себя выгрызенным термитами стволом обожженного дуба с безжизненной голой кроной. Пустой, тлеющей и иссыхающей от жажды, которую не напоить даже апрельским ливням. Где-то над ухом хрипел чей-то далекий голос, но я его не слушала, все хватала ртом воздух и старалась унять панику, раздирающую и так уже кровоточащее сердце. — Приди в себя! — голос становился громче, но все равно мешал гул в черепе... — Замолкни, Китнисс, прекрати вопить! Я здесь. Слышишь меня? Китнисс, тише... Это не был посторонний гул, это я кричала. — Кошмар приснился? — в полутьме невозможно было рассмотреть ни зги, но лицо ментора было слишком близко, он не на шутку был испуган моим поведением или даже напряжен, раз не знал куда деть руки решая то ли влепить мне, то ли обнять... Я отстранилась сама. Сомкнула губы. Постаралась привести дыхание в норму. — Принести тебе воды? — Он вернется, — процедила я сквозь зубы, сдерживая крики глубоко в грудной клетке, чтобы никого не пугать, но по глазам Хеймитча было отчетливо видно неподдельное беспокойство. — Скажи мне, что он вернется... Прошу тебя. Пожалуйста. Прошу тебя... В глотке все хлюпало от обиды, но ментор не спешил говорить неправду. Он попытался убрать ладонью у меня с лица мокрую челку, но я отшатнулась и отодвинулась ближе к краю кровати, зажимая одеяло между пальцами до хруста суставов. — Ты ведь знаешь, что я права. Не смотри на меня так. Я не... — Ты не сумасшедшая, Китнисс, — перебил меня мужчина отводя взгляд к мутному окну по которому барабанили порывы ветра. — Но ты станешь ей, если продолжишь в том же духе, честно слово. Придет день и ты перестанешь нас слышать, видеть, узнавать. Если не справишься с этим. Ты и его не узнаешь, даже если он вернется... — Он вернется! — замахнулась я отвешивая Хеймитчу хлесткую оплеуху, но он подставил ладони и удар пришелся вскользь. — Черт бы тебя побрал, куча дерьма! Не сбрасывай его со счетов, пока он жив! — Я запрещаю тебе ходить на вокзал, — рявкнул сиплый бас, и я закусила щеку до крови. — Ради него. Ради тебя самой, прекрати ошиваться там, как брошенная псина. Это ни к чему хорошему не приведет. — Ты не можешь мне запретить. — Со мной было подобное... Не было. Я видела твое лицо, свинья, когда связь оборвалась. Ты знал, что Пит сказал мне не ждать его и это было всем на руку. Я не спятившая. Не поехавшая. Я не разрушаюсь, наоборот, я пытаюсь собрать себя по кускам... — ...я потерял все из-за мелочи, спасшей меня на играх... Ты... Мои вопли просто мешают тебе спать.... — Каждое утро после того, как мои родные погибли, задохнувшись от якобы случайно не выключенной газовой конфорки, я сбегал по ступеням в гостиную, чтобы увидеть маму на кухне. Часами прислушивался к звукам клавесина, который мы смастерили с отцом для сестры. Искал в своем воображении немногочисленные мелодии, сравнивал их с дождем за окном, скрипом половиц, гулом камина. Я бродил по комнатам выискивая младших братьев, до одури любивших играть со мной в прятки. Под каждую кровать заглядывал, в каждый ящик и даже стучался в соседские коттеджи. И однажды я дождался, Китнисс. Я услышал нестройные ноты из холла, а мама позвала меня спуститься на завтрак... Хеймитч не прерываясь стал рассказывать мне свою историю, практически зеркально проговаривая то, что происходило сейчас со мной. Он выглядел так, словно первый раз делится этими отрывками прошлого с живым человеком. Мужчина неловко тер кулаки и даже иногда замирал, словно собираясь с духом, чтобы вывалить все скелеты из шкафа, а у меня из-за услышанного начинали трястись поджилки. Его жизнь исказилась, встала с ног на голову и потянула за собой длинную цепь событий, превращавших понемногу юного победителя игр в тень самого себя. Он растерял последние крохи здравого смысла. Перестал заботится о своем здоровье, предпочитая отмахиваться от каждого, кто, как он считал, его жалел. Его открытое вольнодумие доходило даже до чувства мести всем, кто вокруг был счастлив, пока ему оставалось только общение с призраками прошлого. Безумец больше не видел дневного света, плотно закрывал окна и не выходил без необходимости из дома, где поселились фальшивые грезы. Реанимировали его насильно, ведь единственный выигравший игры парнишка дальнего дистрикта теперь имел покровительство весьма влиятельных людей, не желающих, чтобы их игрушка была не в себе. Его лечили лучшие капитолийские врачи. Пичкали бесконечными препаратами, кои потом заменил дешевый алкоголь в перерывах между турами и играми. Хеймитч Эбернети с тех пор мог спать только, если напивался до беспамятства. А нож, что он всегда зажимал в руках во время сна не был средством самозащиты от людей. Скорее гарантией того, что в любой момент можно было бы крепко схватиться за лезвие и с болью вернутся в реальность, переставая чувствовать на себе осуждающий взгляд матери, которая умерла по его вине... Ментор все говорил, говорил до самого рассвета, а я молча слушала эту историю и примеряла на себя его похоронный саван. Плакала. Успокаивалась. Снова рыдала, давясь слезами и падая, падая, падая на землю с высоты птичьего полета... Отпускала от себя сумрак этой бестолковой ночи. Переваривала услышанное и травилась правдой, как ядом... Решала под силу ли мне отпустить все поезда и жить дальше...